Великий император Константин сдвинул весь мир в новую эпоху за 31 год своего правления - Священник Владислав Цыпин. Часть 4

Святой император Константин и его эпоха. Часть 4

Священник Владислав (Цыпин)

Император Константин Великий. Гай Флавий Валерий Константин родился 27 февраля 274 года в иллирийском городе Наиссе (ныне сербский Ниш)

Читайте 1-ую часть
Читайте 2-ую часть
Читайте 3-ью часть

 

Церковная жизнь после Никейского собора

 

Готская война, закончившаяся успешно для Рима, явилась лишь эпизодом в политической жизни империи 330-х годов, в целом стабильной и мирной. После Никейского собора главным предметом заботы императора стали церковные дела. Сразу после собора он отправился в паломничество в Палестину, затем, уже после его возвращения в Никомидию, в Палестину прибыла его мать Елена, которая надолго задержалась на Святой Земле. Как известно из сочинений древних церковных историков, в Иерусалиме, который в ту пору назывался Элия Адриана, ею был обретен Животворящий Крест Спасителя.

В свое время на месте Гроба Господня был выстроен храм Афродиты. И вот, по рассказу Сократа Схоластика, узнав о том, где находилась пещера, в которой было погребено тело Спасителя, «откопав и очистив место, она нашла в гробнице три креста: один – преблаженный, на котором висел Христос, а прочие – на которых распяты были и умерли два разбойника. Вместе с ними найдена и дощечка Пилата, на которой распятого Христа провозглашал он в разных письменах Царем Иудейским. Но так как все еще неизвестен был крест искомый, то мать царя обуяла немалая скорбь. От этой скорби вскоре, однако, избавил ее иерусалимский епископ, по имени Макарий. Он… просил у Бога знамения и получил его… В той стране одна женщина одержима была долговременной болезнью и наконец находилась уже при смерти. Епископ вознамерился поднести к умирающей каждый из тех крестов, веруя, что, коснувшись креста драгоценного, она выздоровеет. Надежда не обманула его. Когда подносили к жене два креста не Господних, умирающей нисколько не было лучше, а как скоро поднесен был третий, подлинный, – умирающая тотчас укрепилась и возвратилась к совершенному здравию…

Мать царя предложила создать на месте гробницы многоценный молитвенный дом и, построив его против того древнего разрушенного Иерусалима, назвала Иерусалимом Новым. Что же касается Креста, то одну часть его, положив в серебряное хранилище, оставила она там… а другую послала царю»[8], а Константин «скрыл ее в своей статуе», «утвержденной на высокой порфировой колонне… в Константинополе»[9]. Вместе с Крестом Господним святой Еленой обретены были и гвозди, которые послужили орудием Страстей [Христовых]. Историк Созомен передает предание, что из этих гвоздей Константин «приказал сделать себе шлем и для коня узду»[10]. По возвращении из паломничества равноапостольная Елена преставилась, вероятно уже в начале 330-х годов, в возрасте около 80 лет.

Император щедро жертвовал средства на строительство храмов в Палестине: кроме храма Воскресения Христова, при нем воздвигнуты были церкви в Вифлееме и на Фаворской горе. Христианские храмы строились также в имперских столицах: в Константинополе и Риме, в Никомидии, в провинциальных центрах и других городах империи – на Западе и Востоке.

  • Свободой вероисповедания пользовались при нем и язычники, в храмах которых повсеместно были воздвигнуты статуи Константина, сохранявшего за собой звание великого понтифика (pontifex maximus).
  • Продолжались и кровавые жертвоприношения, но, следуя указанию своей христианской совести, святой Константин прекратил публичное пролитие человеческой крови, запретив гладиаторские бои.
  • Из числа видов смертной казни он исключил распятие на кресте, не столько ввиду его чрезмерной жестокости, сколько из-за того, что после распятия Спасителя оно в восприятии христиан приобрело кощунственный характер.
  • Воскресный день стал при нем официальным государственным праздником, правда, язычникам позволялось чтить его как день «непобедимого Солнца» (Sol invictus) – этимологически на латинском, романских и германских языках название этого дня недели связывает его с солнцем: рудимент популярного на рубеже эр, в особенности в солдатской среде, митраизма.

Для воинов император Константин составил молитву, которую приказал возносить в воскресный день на языке армии – латинском:

«Тебя единого признаем Богом,
Тебя исповедуем Царем,
Тебя именуем помощником,
Тобой приобретали мы победы,
Тобой превозмогали врагов,
Тебе приносим благодарение за полученные благодеяния,
от Тебя чаем и будущих благ.
Тебе все молимся и Тебя просим, да сохранишь на многие годы здоровым и победоносным василевса (в оригинале, конечно, не rex, но imperator. – В.Ц.) нашего Константина с боголюбезными его чадами»
[11].

В этой молитве нет упоминания Господа Иисуса Христа, так что она была приемлема как для христиан, так и не для христиан, но своим подчеркнуто монотеистическим содержанием она едва ли совместима была с традиционно римским или эллинским многобожием, хотя, конечно, для политеиста оставалась возможность подразумевать под единым Богом верховное божество – Зевса или Юпитера, так что, строго говоря, обязательность этой молитвы для воинов ничьей религиозной совести не насиловала, при этом приближая молящихся воинов к познанию того Бога, Которому поклонялся их император.

 
Оберегая кафолическую Церковь от пагубных разделений, святой Константин издал указ относительно еретиков. В нем он обращается к отступникам от Православия со словами грозного обличения:

«Узнайте теперь из моего закона, новациане, валентиане, маркиониты, павлиане, так называемые катафригийцы и все, посредством своего учения умножающие ереси, узнайте, сколько губительного яда содержит в себе ваше учение, от которого здоровые подвергаются болезни, а живые – вечной смерти!.. Ваши нелепости так многосложны и безмерны, так отвратительны и наполнены всякого рода жестокости, что для изображения их не хватит целого дня»[12].

Император призвал еретиков образумиться, отбросить свои заблуждения и войти в лоно кафолической Церкви. Еретические собрания, по этому указу, подлежали запрету, а молитвенные дома передавались кафолической Церкви.

 
Одним из постановлений Константина был запрет иудеям держать в рабстве христиан, ибо, по словам Евсевия Кесарийского, он «считал несправедливым, чтобы искупленные Спасителем были рабами убийц пророков и Самого Господа»[13].

 
Император распространил льготы, которыми пользовались языческие жрецы, на христианских клириков, освободив их от всякого рода повинностей, от исполнения обязанностей декурионов, сопряженных с личной финансовой ответственностью за поступление городских налогов в казну. В то же время, придерживаясь принципа религиозного равноправия, эдиктами от 330 и 331 годов он освободил от общественных повинностей также и иудейских раввинов и старейшин.

Епископы до известной степени наделены были полномочиями публичной власти. Совершаемые в их присутствии манумиссии (освобождение раба на волю) признавались действительными.

В свою очередь, епископы привыкали смотреть на императора как на высшего судью и арбитра по спорам, которые возникали между ними. К нему же христиане обращались с жалобами на епископов. Еще до Никейского собора

«какие-то сварливые люди, – по словам блаженного Феодорита, – взнесли обвинения на некоторых епископов и свои доносы подали царю письменно. Царь, пока еще не было восстановлено согласие между епископами, принимал это и, сложив все в одну связку, запечатал своим перстнем и приказал хранить. Но потом, когда мир был утвержден, он принес поданные себе доносы в присутствие епископов и пред ними сожег их, утверждая клятвенно, что не читал ничего тут написанного: не надобно, говорил он, проступки иереев делать общеизвестными, чтобы народ, получив отсюда повод к соблазну, не стал грешить без страха. Сказывают, Константин прибавил к этому следующее: если бы ему самому случилось быть очевидцем греха, совершаемого епископом, то он покрыл бы беззаконное дело своей порфирой, чтобы взгляд на это не повредил зрителям»[14]. 

Внутрицерковный мир, утвержденный на Никейском соборе, оказался, однако, к большому огорчению императора, непрочным и недолгим. Епископы, разделявшие богословские взгляды Ария или придерживавшиеся воззрений, расходившихся с учением, утвержденным на соборе, подписали символ веры и акт, осуждавший Ария и единомысленных с ним еретиков, не потому, что они искренне изменили свои убеждения, но из-за стремления угодить императору, который, как это видно из его посланий, предварявших созыв собора в Никее, не придавал важного значения богословским расхождениям, взбудоражившим Церковь, и если и не стремился достичь примирения любой ценой, то очевидным образом подталкивал спорящих к скорейшему компромиссу.

Поняв это, искушенные покровители Ария, и в первую очередь Евсевий Никомидийский, решили эксплуатировать эту черту отношения императора к церковным делам. Они постарались предстать в его глазах способными до конца следовать его желаниям, готовыми ради примирения к уступкам, а своих противников, в особенности святителя Александра Александрийского и его ученика и последователя Афанасия Александрийского, изобразить в глазах императора в черном свете непримиримых упрямцев и раздорников и до известной степени преуспели в этой своей политике, тем более что адвокатом арианской партии взялась быть единокровная сестра Константина Констанция. В 328 году она добилась от брата разрешения на возвращение на кафедру Евсевия, которого она хорошо знала и ценила со времени, когда она вместе с мужем Лицинием находилась в Никомидии. Одновременно из ссылки вернулся и единомышленник Ария Феогний Никейский.

 
17 апреля 328 года преставился святитель Александрийский Александр. Его преемником стал Афанасий. Ариане и их покровители выдвинули против него обвинение в том, что его хиротония была совершена в расхождение с каноническим возрастным цензом – ему не исполнилось еще и 30 лет. Довод этот не оказался особенно веским в глазах императора, но целеустремленная кампания по дискредитации самого одаренного и решительного противника арианства взяла старт.

Одним из самых последовательных столпов Православия и обличителей арианской ереси был святитель Антиохийский Евстафий. Епископы-ариане (которые, впрочем, так себя не называли, заявляя: как это они, епископы, могут считаться последователями пресвитера, – и предпочитали свою близость с александрийским еретиком обозначать словом «солукиане») решили устранить Евстафия, чтобы на одну из важнейших кафедр, занимаемую им, поставить своего единомышленника.

Против защитника Никейского символа выступил тогда и знаменитый церковный историк Евсевий Кесарийский, который, не будучи арианином, тем не менее, отвергал термин «единосущие» на том основании, что его нет нигде в Священном Писании, хотя на соборе в Никее он подписал принятый там символ с этим термином. Он составил тогда целый трактат «Церковное богословие», в котором критиковал термин «единосущный» как заимствованный у внешних и чуждый церковной традиции.

Евстафий, отстаивая неприкосновенность Никейского символа, вступил в полемику с Евсевием. Евстафий был не только последовательным антилукианистом, но и антиоригенистом, чем особенно задел горячего почитателя Оригена Евсевия. Ответом со стороны Евсевия стало обвинение своего оппонента в савеллианстве; в свою очередь святитель Евстафий и его единомышленники обвиняли явных и скрытых ариан, а также примирительно настроенных по отношению к Арию церковных деятелей в политеизме. Между тем, в Антиохии и всей Сирии, где особенно почитали святого Лукиана Антиохийского как мученика за Христа, многие епископы выступили тогда против святителя Евстафия. На их стороне была едва ли не большая часть местного клира и церковного народа, но среди антиохийцев были и преданные единомышленники своего епископа. Ситуация в христианской общине города накалилась.

Около 330 года в Антиохии созван был собор. Большинство его участников составили ариане или арианствующие, в полемике между Евсевием и Евстафием взявшие сторону Кесарийского епископа (Евсевия). На этом соборе святителя Евстафия обвинили в савеллианстве.

Хуже того – и это обстоятельство говорит уже о нравственном лице его противников, – против него было выдвинуто политическое обвинение в неуважении к матери императора святой Елене. Дело в том, что Елена особенно почитала мученика Лукиана.

По словам А.В.Карташева, за этим стоит одна «исключительная случайность… Родилась она в западной Сицилии, в городке Дрепана – в нынешнем Trapani. Став царицей, она построила себе маленький дворец на своей родине. И вот случилось так, что там к берегу моря волны прибили тело мученика, признанного за тело Лукиана, хотя тело мученически казненного Лукиана брошено было в Мраморном море около берегов Никомидии. Святая Елена в память этого построила в Дрепане близ дворца церковь памяти Лукиана»[15]

 

...(тут у В.Цыпина был ошибочно помешен отрывок, перенесенный нами ниже)..

Какие-то отзывы Евстафия об императрице Елене представлены арианствующими доносчиками Константину как crimen laese maiestatis»[16] – как оскорбление величества.. Критические оценки богословия Лукиана, сделанные Евстафием, были, вероятно, в разгар спора доведены до ее сведения. Реакцией Евстафия на ставшее ему известным возмущение неуважением к памяти особенно горячо чтимого ею мученика могли быть слова, которые представлены были на соборе как оскорбительные для матери императора. Что в действительности сказано было Евстафием, неизвестно, но он мог упомянуть о низком происхождении Елены.

Комментируя происшедшее, Карташев пишет: «Святитель Амвросий Медиоланский сообщает нам, что Елена взята была себе в невесты отцом Константина Великого Констанцием Хлором из простого положения sta
(отрывок, следующий далее – переставлен сюда сверху) bularia, то есть дочери начальника конной станции, стоявшей “за стойкой” и разливавшей вино путникам, ожидавшим перепряжки и перекладки лошадей…

 

Собор осудил святого Евстафия. В связи с этим в городе произошли безпорядки: сторонники низложенного епископа пытались добиться отмены соборного решения, а противники требовали перевести на кафедру Антиохии Евсевия Кесарийского.

«К той и другой стороне… – по замечанию Сократа Схоластика, – присоединилась и городская община, так что наконец в город, будто против неприятеля, вступил отряд войск, и, конечно, дошло бы до мечей, если б Бог и страх к царю не укротили народного волнения, ибо царь своими посланиями, а Евсевий своим отказом остановили мятеж»[17].

Евстафий был арестован и доставлен в новую столицу империи на допрос к Константину, после чего подвергся ссылке во Фракию, где и преставился в городе Филиппополе в 337 году. Комментируя его низложение в послании к антиохийцам, Константин сравнивает его удаление с кафедры с «выбрасыванием нечистоты»[18]. На Антиохийскую кафедру избран был арианин Евлалий, затем, в том же 331 году, его сменил еще один противник «единосущия» – пресвитер из Кесарии Каппадокийской Евфроний, за ним следовали другие арианствующие епископы: Плакентий, Стефан, Леонтий и Евдоксий. Лишь в 358 году на Антиохийскую кафедру поставлен был первый после Евстафия православный епископ святитель Мелетий, но большая часть антиохийской паствы еще долго по-прежнему оставалась под властью епископов-ариан.

 
Устранив столп Православия в Сирии, арианствующие епископы и пресвитеры принялись за святого Афанасия Александрийского, самого ревностного и богословски искушенного защитника Никейского символа. В своих интригах против него они использовали мелитиан, которые по постановлению Никейского собора должны были воссоединиться с кафолической Церковью. Святитель Афанасий неукоснительно пресекал попытки мелитиан сохранить обособленное положение в лоне единой Церкви. После смерти самого Мелития его последователи признавали своим духовным лидером епископа Мемфисского Иоанна Аркафа, и тот жаловался императору Константину на чрезмерную требовательность Афанасия. Эту жалобу поддержал незадолго до этого возвращенный из ссылки на свою кафедру, но успевший уже сблизиться с императором, ставший его собеседником и советником по церковным делам епископ Никомидийский Евсевий, который, по существу дела, и был вождем арианствующей партии. Он внушил Константину мысль, что главным препятствием к успокоению церковной смуты является склонный к раздорам Афанасий, лишенный надлежащей гибкости и деликатности, непримиримый к любому мнению, отличающемуся от его собственного.

Константин потребовал от Афанасия принять в общение мелитиан, не требуя от них упразднения своей обособленности. Для святителя это требование оказалось неприемлемым, и он тогда скрылся из города, опасаясь в противном случае лишить православную общину Александрии своего законного предстоятеля.

Он и впредь станет часто прибегать к подобным поступкам, ибо, как писал А.В. Карташев, «нельзя было в расчете на объективность правосудия спокойно вверять себя арестам власти. Афанасий это прекрасно знал и потому сознательно вступил на путь конспирации, укрывательства от властей, уходил “в подполье” – то в самой Александрии, а то и вдали от нее, глубже – в принильских пустынях и полупещерных жилищах монахов»[19], где он, как известно, сблизился с преподобным Антонием Великим, первым и лучшим агиографом которого он и стал. Антоний не знал греческого языка, а общались они, естественно, без переводчика – в Александрии немногие знали тогда коптский язык, в основном это были сами копты, поселившиеся в мегаполисе, так что предположение о возможном коптском происхождении святителя Афанасия не лишено оснований.

 

Между тем жалобы, обвинения и кляузы на святого Афанасия шли ко двору Константина одна за другой. Его обвиняли в произвольно установленном им налоге – неясно представленное в источниках дело «о льняных стихарях», в том, что вместе с пресвитером Макарием он вошел в храм, где совершал литургию мелитианский пресвитер, и там Макарий разбил потир и пролил святую кровь; наконец последовало обвинение в государственной измене, наказанием за которую могла быть лишь смертная казнь, а именно в том, что Афанасий выслал ящик с золотом объявившемуся тогда в Египте тирану, иными словами – узурпатору, Филумену. По этому обвинению Афанасий был доставлен ко двору – ad comitatum, но при допросе с очевидностью выявилась его невиновность, так что император даже назвал его после этой встречи «человеком Божиим». На Пасху 332 года святитель вернулся в свой кафедральный город, но из Константинополя последовали новые увещания со стороны императора к преодолению разногласий и всеобщему примирению.

 
Тем временем сестра императора Констанция незадолго до своей смерти (последовавшей в 333 году), находившаяся под сильным влиянием Евсевия Никомидийского, которого она хорошо знала и ценила еще со времен, когда он был близок к ее мужу Лицинию, рекомендовала брату арианствовавшего пресвитера Евтокия, и тот, оказавшись при дворе, внушал Константину мысль о том, что Ария можно убедить принять Никейский символ и тем положить конец пагубному разделению в Церкви.

Константин внял совету и обратился к Арию, находившемуся в ссылке, с посланием, которое помещено в «Церковной истории» Сократа:

«Победитель Константин, великий август, – Арию. Давно уже объявлено было твоей крепости, чтобы ты прибыл в мой стан и мог насладиться лицезрением нас; но мы очень удивляемся, почему ты не сделал этого немедленно. Итак, теперь возьми общественную повозку и постарайся приехать в наш стан, чтобы, получив от нас милость и удостоившись снисхождения, тебе потом можно было возвратиться в отечество. Бог да сохранит тебя, возлюбленный. Дано за пять дней до декабрьских календ»[20]

.

Арий приехал к императору вместе со своим единомышленником Евзоем, и после беседы с Константином они оба подали ему составленное ими исповедание веры, в котором нарочито неопределенными словами замазывалось богословское расхождение между православным догматом о единосущии Божественного Сына Отцу и арианским учением, отвергающим тождество природы Отца и Сына:

«Веруем во единого Бога Отца Вседержителя, и Господа Иисуса Христа, Сына Его, прежде всех веков от Него рожденного Бога-Слово, чрез Которого все сотворено на небесах и на земле… и Духа Святого, и в воскресение плоти, и в жизнь будущего века, и в Царство Небесное, и в одну вселенскую Церковь Божию…»[21].

Константин, по своей богословской неискушенности, искренне поверил в то, что Арий отошел от своих прежних взглядов и принял никейскую веру, даром что в его исповедании, естественно, отсутствовал ключевой термин «единосущный». Величайшим богословом и философом Константин почитал Евсевия Кесарийского, и хорошо знал, что тот давно уже избегал в своих сочинениях этого термина, находя его чуждым библейской и церковной традиции.

Разрешив Арию возвратиться в Александрию, император потребовал от святителя Афанасия принять его в общение, а тот, естественно, отказался выполнить это требование, находя его совершенно неприемлемым, доколе Арий не откажется от своей ереси, приняв Никейский символ в его полноте, чем снова вызвал раздражение у Константина, стремившегося к водворению в Церкви мира и согласия. Узнав о непримиримости Афанасия, император писал ему:

«Имея доказательство моей воли, ты должен позволять безпрепятственно вступать в Церковь всем, кто желает вступить в нее. Если я узнаю, что ты воспрепятствовал кому-нибудь присоединиться к Церкви или возбранил вход в нее, тотчас пошлю низложить тебя по моему приказанию и вывести из тех мест»[22].

Воспользовавшись раздражением императора против Афанасия, его враги снова обрушили на него ушаты клеветнических обвинений, повторяя старые – о пролитии святой крови, о незаконных поборах – и изобретая новые, среди которых была и экзотическая выдумка о том, будто Афанасий убил мелитианского епископа Арсения, отчленил его руку и затем пользовался ею в колдовских целях. Самого же Арсения они спрятали в одном из монастырей. При этом они демонстрировали человеческую руку, неизвестно как попавшую в их распоряжение, утверждая, что они отняли ее у Афанасия.

Между тем приближался 30-летний юбилей правления Константина. К тому времени в Иерусалиме на месте Голгофы завершилось строительство храма Гроба Господня. Святой Константин пригласил в Иерусалим на освящение храма епископов из разных провинций империи. Им предстояло рассмотреть и споры, раздиравшие Александрийскую Церковь. Направлявшиеся в Иерусалим морем епископы высаживались в Тире Финикийском. Вот там Константин и предложил провести собор, подобный Никейскому, с тем чтобы, уладив сперва спорные дела, затем уже совершить в Иерусалиме освящение храма.

Соборные заседания в Тире открылись в 335 году. На собор съехалось до 180 епископов. Императора на соборе представлял комит Флавий Дионисий. По его приказанию преданный Афанасию пресвитер Макарий доставлен был в Тир в кандалах – именно его обвиняли в насилии, учиненном в храме, находившемся в распоряжении мелитиан, и в пролитии святой крови. Предвидя для себя какие угодно неожиданности, Афанасий прибыл в Тир в сопровождении 50 египетских епископов – приверженцев Никейского символа. Но комит под тем предлогом, что другие митрополии не были представлены столь многочисленным епископатом, лишил спутников Афанасия права голоса на соборе, на котором большинство составили единомышленники Ария, Евсевия Никомидийского и в лучшем случае Евсевия Кесарийского. Среди них были и ревностные ариане, прибывшие из Иллирии, где отбывал ссылку Арий и где он сумел убедить их в правоте своей ереси. Это были Валент Мурсийский и Урсакий Сингидунский. Православные никейцы были представлены на соборе святителем Макарием Иерусалимским, епископом Фессалоникийским Александром; Афанасия Александрийского поддерживал также епископ Анкирский Маркелл.

Главным предметом соборных деяний был объявлен спор между Афанасием и мелитианами. Со своей стороны мелитиане утверждали, что поставление Афанасия на место Александра было совершено без согласования с ними, почему они и отказались подчиняться ему. Его обвиняли в арестах мелитианских епископов и пресвитеров, в избиении некоторых из них розгами.

Наконец дело дошло и до пресловутой руки Арсения. И тут обвинители, что называется, сели в лужу. Так случилось, что Арсений в ту пору также находился в Тире, в потаенном месте, тем не менее его укрытие было обнаружено городскими властями, сочувствовавшими Афанасию, и в нужный момент он был доставлен на собор. По рассказу блаженного Феодорита, враги Афанасия, обвинив его в убийстве Арсения,

«открыли тот пресловутый ящик и вынули из него посоленную руку. Увидев ее, все вскрикнули: одни потому, что считали это действительным злодеянием, а другие потому, что хотя и видели здесь ложь, но думали, что Арсений еще скрывается. Как скоро наступило непродолжительное молчание, обвиняемый спросил судей, знает ли кто из них Арсения? На этот вопрос многие отвечали, что они хорошо знают сего мужа. Тогда Афанасий приказал ввести его и опять спросил: “Это ли тот Арсений, которого я убил, а они отыскивали, и который после убиения осрамлен и лишен правой руки?” Когда же они сознались, что это он, то Афанасий, раскрыв его плащ, показал обе его руки, правую и левую, и примолвил, что третьей, конечно, никто искать не будет, потому что каждый человек получил от Творца всяческих только две руки»[23].

Оскандалившись, обвинители, однако, не отступили и, по словам того же историка, «произвели в собрании шум и мятеж, называя Афанасия чародеем и говоря, что он каким-то волшебством отводит глаза людей»[24].

После провала с обвинением в убийстве недруги Афанасия во главу угла своих кляуз поставили старое обвинение в том, что по указанию Афанасия и в его присутствии пресвитер Макарий, содержавшийся в оковах, разбил потир и пролил святую кровь. Для расследования дела образована была комиссия из шести лиц, куда включены были заведомые враги Афанасия: Феогний Никейский, Марий Халкидонский, Валент Мурсийский и Урсакий Сингидунский, и эта комиссия отправилась для проведения расследования на месте в Египет. Узнав о том, что комиссия пришла к заранее ожидавшемуся обвинительному заключению по делу, святой Афанасий решил оставить собор и скрыться из Тира. Он отправился в Константинополь на барже, груженной лесом.

Несмотря на отсутствие обвиняемого, Тирский собор объявил о низложении Афанасия и запретил ему возвращаться в Египет, находя его бегство равносильным признанию своей вины. Мелитианских епископов и пресвитеров собор принял в общение в сущем сане. Завершив соборные заседания, его участники прибыли в Иерусалим и там совершили освящение храма Воскресения Христова. Слово на торжествах произнес самый ученый из съехавшихся в Иерусалим епископов Евсевий, епископ Кесарии Палестинской.

Между тем, добравшись до Константинополя, святитель Афанасий добился аудиенции у императора. Выслушав его объяснения по делу, Константин потребовал к себе представителей Тирского собора. Во главе соборной делегации, прибывшей в столицу империи в начале 336 года, стоял пользовавшийся особым уважением императора Евсевий Кесарийский. По случаю 30-летнего юбилея правления святого Константина он произнес похвальное слово в его честь. Затем император занялся разбирательством дела святителя Афанасия. Будучи человеком трезвым и рассудительным, он не поверил в достоверность выдвинутых против него обвинений, но неуступчивость Афанасия раздражала и отталкивала его. В его глазах он уже снискал репутацию возмутителя спокойствия. По версии В.В. Болотова, Константин рассуждал о случившейся ситуации как государственный деятель:

«Если гражданский начальник провинции ведет дело так, что против него происходят восстания, то он редко остается на месте. Его считают неумелым администратором и подвергают административной ссылке. Так именно взглянул Константин на дело Афанасия и… сослал Афанасия в Трир (Augusta Treviorum) в Галлии, вероятно, 5 февраля 336 года, не назначив, впрочем, ему преемника по Александрийской кафедре»[25].

 

Епископ Анкирский Маркелл, отказавшийся наравне со святителем Макарием Иерусалимским осудить Афанасия, отправился в Константинополь и, получив аудиенцию у императора, безуспешно пытался добиться оправдания Александрийского святителя. Маркелл также настаивал на собственной реабилитации, преподнеся Константину трактат с изложением своих богословских взглядов. Для его рассмотрения император созвал в столице собор. Председательствовал на нем епископ Ираклии (являвшейся митрополией по отношению к Константинополю) Феодор, один из последователей Лукиана Антиохийского. Собор осудил Маркелла, обнаружив в его сочинении савеллианскую ересь, после чего Маркелл выехал в Рим, был там с любовью принят епископом Юлием, который занял Римскую кафедру в 337 году после смерти пребывавшего на ней в течение одного года Марка – преемника святого Сильвестра, преставившегося в 335 году.

Маркелл не был савеллианином в собственном смысле слова, но его тринитарная схема страдала существенными изъянами, так что его осуждение впоследствии было подтверждено II Вселенским собором. В богословии Маркелла ключевое значение имело именование второй ипостаси Логосом, основанное на 1-й главе Евангелия от Иоанна. Бог – абсолютная Монада, Логос присутствует в Ней изначально лишь в потенции, затем Он проявляется в действии как энергия, творящая мир. Сыном Логос становится лишь с момента воплощения. Дух Святой до сошествия на апостолов пребывает в Логосе и Отце. Его явление – это новое раскрытие Монады, Которая вначале расширилась в Логос, а затем открылась в Святом Духе. Божественная Троица – это феномен, имеющий сотериологическую основу. Ее существование обусловлено домостроительством. В Самом Себе Бог остается абсолютной Монадой. Подобно Афанасию, Маркелл не употреблял по отношению к Божественным Лицам термина «ипостась», но у него обнаруживается особая нетерпимость к подобной терминологией, так что его триадология совершенно уже несовместима с новоникейским богословием каппадокийских отцов. Никейское «единосущие» он использует как орудие против учения о божественных ипостасях, которое он инкриминирует арианам, отождествляя его с политеизмом.

 

Савеллианские черты богословия Маркелла в восприятии подозрительных противников савеллианства набрасывали тень на богословие самого Афанасия, который не отмежевывался от своего незадачливого союзника в борьбе против арианства.

На Анкирскую кафедру, которую занимал низложенный Маркелл, был поставлен Василий. Не будучи арианином, он подозревался в сочувствии этой ереси со стороны таких староникейцев, как Евстафий Антиохийский или Макарий Иерусалимский.

 
После удаления в ссылку святителя Афанасия Арий со своими единомышленниками открыто проповедовал свое учение в Александрии, вызвав возмущение православных, которые составляли значительное большинство среди христиан Египта. В Константинополь поступали жалобы на ересиарха со стороны православных. Константин приказал Арию явиться для дачи объяснений в столицу, и, когда он прибыл в Константинополь, среди местных христиан произошло разделение: одни отвергали его учение, а другие принимали его. Последовательным противником арианства был епископ Константинопольский Александр, но пользовавшийся тогда почти уже безраздельным влиянием на больного императора епископ Никомидийский Евсевий угрожал Александру отлучением, если тот не примет в общение Ария.

Святитель Александр в смятении дерзновенно молил Бога о знамении, которое бы явило ему истинное лицо Ария.

Император, призвав к себе Ария, потребовал от него в письменном виде подтвердить свое согласие с Никейским символом, и тот, не колеблясь, выполнил это требование, хотя и лицемерно.

А затем, как рассказывает Сократ, «царь приказал Константинопольскому епископу Александру принять его в общение… Вышедши из царского дворца, Арий в сопровождении телохранителей своих, евсевиан, шествовал по самой середине тогдашнего города и обращал на себя взоры всех. Когда он находился уже близ так называемой площади Константина, на которой воздвигнута порфировая колонна, какой-то страх совести овладел им, а вместе с страхом явилось и крайнее расслабление желудка. Поэтому он спросил, есть ли где вблизи афедрон, и, узнав, что есть позади Константиновой площади, пошел туда и впал в такое изнеможение, что с извержением тотчас отвалилась у него задняя часть тела, а затем излилось большое количество крови и вышли тончайшие внутренности; с кровью же выпали селезенка и печень, и он тут же умер»[26].

 

В правление святого Константина христианская вера была принята правителями двух государств за пределами империи: Грузии при царе Мириане в 330 году благодаря миссионерскому подвигу святой равноапостольной Нины, которая, по преданию, находилась в родстве с великомучеником Георгием, и Эфиопии, куда епископом послан был поставленный святителем Афанасием Фрументий. Эфиопская Церковь с тех пор находилась в юрисдикции Александрийской кафедры, а Грузинская, подобно Церквям сасанидского Ирана и Армении, – Антиохийской.

 

Крещение и кончина святого Константина

 

В начале 337 года империя стояла на пороге очередной войны с Ираном (Персией). В разгар ее подготовки император Константин, находясь в военном лагере в Азии, тяжело заболел и в канун Пасхи вынужден был вернуться в Константинополь. Там он с особой заботой контролировал ранее начатое строительство храма во имя 12 апостолов, стремясь к скорейшему завершению постройки. Воздвигнутый храм, по словам биографа и панегириста Константина – Евсевия, отличался роскошью отделки:

«Когда это здание возведено было до несказанной высоты, стены его сверху до низу василевс обложил разноцветно блистающими камнями, а купол, украшенный мелкими углублениями, покрыл весь золотом. Снаружи, вместо черепицы, медь доставляла зданию надежную защиту от дождей, по меди же положена густая позолота, так что блеск ее, при отражении солнечных лучей, был ослепителен даже для отдаленных зрителей; купол вокруг обведен был решетчатым, сделанным из золота и меди барельефом… Вокруг же храма простирался весьма обширный двор… по четырем его сторонам тянулись портики и замыкали площадь, окружавшую храм; за портиками занимали пространство дворцы василевса»[27].

В этом храме сооружены были 12 ковчегов, в которые предполагалось положить мощи апостолов, когда те будут обретены, а посреди них поставлена была гробница, которую Константин предназначил для самого себя.

Страдая от болезни, император отправился на целебные воды в город, расположенный вблизи от столицы, но за Босфором, названный именем его матери – Еленополь. Но воды не помогли, и святой Константин стал готовиться к смерти. Он усердно молился Богу в храме Мучеников и принял решение креститься.

Отлагательство христианином крещения до самого конца земной жизни в ту пору не представляло собой исключительного явления. Младенцев в христианских семьях крестили относительно редко, обычно при опасении за их жизнь. Чаще крещение принимали взрослые и даже пожилые люди, вполне сознательно относившиеся к принимаемому ими таинству; нередко это случалось уже на смертном одре.

Константин, по словам Евсевия,

«подумал, что пора уже очиститься ему от прежних прегрешений, ибо веровал, что все, в чем он согрешил, как смертный, будет снято с души его силой мистических молитв и спасительным словом крещения»[28].

Для совершения над ним таинства Константин перебрался в близлежащий город Никомидию, куда приехали епископы окрестных городов. Евсевий так передает слова, с которыми император обратился к собравшимся у его одра епископам:

«Пришло то желанное время, которого я давно жду и о котором молюсь как о времени спасения в Боге. Пора и нам принять печать безсмертия, приобщиться спасительной Благодати. Я думал сделать это в водах реки Иордан, где во образ нам, как повествуется, принял крещение Сам Спаситель, но Бог, ведающий полезное, удостаивает меня этого здесь. Итак, не станем более колебаться, ибо если Господу жизни и смерти угодно будет и продлить мое существование, если однажды определено, чтобы отныне я присоединился к народу Божиему и, как член Церкви, участвовал в молитвах вместе со всеми, то через это я подчиню себя правилам жизни, сообразным с волей Божией»[29].

Епископы во главе с местным правящим архиереем Евсевием, в последние годы самым приближенным из них к императору, совершили крещение, после чего, как пишет другой Евсевий, Кесарийский,

«удостоившись Божественного запечатления, он ликовал духом, обновился и исполнился света Божиего, от переизбытка веры душевно радовался и живо поражался действием силы Божией»[30].

Облачившись в белые ризы, он более уже не надевал на себя багряные одежды, подобающие императору.

21 мая 337 года, около полудня, в последний день празднования Пятидесятницы, святой Константин преставился. Как пишет его биограф,

«в ту же минуту дорифоры и вся стража, разодрав одежды и повергшись на землю, начали ударяться головами, огласили дворец плачем, рыданиями и воплями и именовали Константина своим владыкой, господином, василевсом, и не столько владыкой, сколько отцом… Таксиархи и лохаги называли его своим спасителем, хранителем и благодетелем, а прочие войска… скорбели, как бы покинутые стада, о своем добром пастыре; народ, блуждая по городу, выражал душевную скорбь криками и воплями; многие от печали, казалось, объяты были ужасом»[31].

Тело святого Константина, положенное в золотой саркофаг, покрытый пурпурным покрывалом, было доставлено в Константинополь и поставлено на высоком постаменте в большом зале дворца. Саркофаг находился там в течение 3,5 месяцев, для того чтобы проститься с императором могли не только его близкие и сановники, но и его генералы, офицеры и солдаты, имперские чиновники и римские граждане, жившие не только в Константинополе, но и других городах.

Из дворца саркофаг был перенесен в храм 12 апостолов и помещен между гробницами самовидцев Слова. Место погребения Константина способствовало тому, что он стал почитаться Церковью как исапостолос – равноапостольный, чему не помешало ни его крещение от арианствующего епископа, ни удаление из Александрии самого ревностного и искусного в слове защитника Никейского символа святителя Афанасия.

Память святого Константина приходится на день его блаженной кончины – 21 мая по юлианскому календарю. Впрочем, Западная Церковь не почитает его в сонме святых, хотя в отдельных регионах Запада, в разных местах Сицилии и Сардинии, одним словом, в тех странах, которые долгое время находились во власти императоров Нового Рима, сохранился его культ.

Четверть века спустя мощи императора были перенесены в близлежащую церковь святого мученика Акакия. Это сделано было при епископе Константинопольском Македонии из-за опасений, что храму 12 апостолов грозило разрушение, что вызвало народное возмущение, подавленное с пролитием крови. Храм 12 апостолов, однако, простоял до эпохи святого императора Юстиниана, когда он был основательно перестроен.

Римский сенат причислил скончавшегося императора к лику безсмертных богов, поставив его, таким образом, в один ряд с Цезарем, Августом и некоторыми другими принцепсами. Никто из римских императоров после Августа не правил империей столь долго, как святой Константин, – 31 год. Константин напоминает Августа и некоторыми чертами характера: выдающимся и острым умом, работоспособностью, хладнокровием, разсудительностью, уместной осторожностью в удачном сочетании со способностью к решительным действиям после того, как план затеваемого предприятия основательно продуман.

Август – выходец из старинного рода, природный наследник вековых политических и культурных традиций Рима – превосходил Константина, романизованного иллирийца, эрудицией, рафинированностью и изощренностью ума, но он, несомненно, уступал ему как полководец: военные таланты Августа были, не в пример его двоюродному деду и усыновителю Цезарю, вполне посредственными; этот недостаток искупался, правда, тем, что Август знал о нем и, чуждый самомнения, сумел окружить себя блестящими помощниками в ратном деле, как, впрочем, они окружали его и в иных сферах государственного правления.

Константин же был одним из самых великих полководцев Рима.

И тот, и другой император начинают собой целую эпоху римской и мировой истории, но масштабность перехода от олигархической формы правления к принципату, путь к которому, к тому же, был проложен предшественником Августа Цезарем, не соизмерима с переходом Римского государства из языческой фазы в христианскую, который символически ознаменован перемещением имперской столицы с берегов Тибра на Босфор, в самую сердцевину эллинистического мира.

Подвигом Константина не только открылась новая эпоха в истории Рима: изданный им Миланский эдикт и последовавшее за ним созидаемое шаг за шагом установление симфонических отношений между Церковью и государством обозначили рождение новой христианской цивилизации на пространстве Средиземноморья, распространившейся потом на всю Европу и за ее пределы. Величие этого подвига и сделало Константина истинным равноапостолом, а поставление его саркофага между гробницами, уготованными для мощей двенадцати учеников Христа, послужило всего лишь поводом для прославления его в этом чине.

Протоиерей Владислав Цыпин
9 марта 2011 года

[8] Сократ Схоластик. Церковная история. М., 1996. С. 39–40.
[9] Там же. С. 40.
[10] Эрмий Созомен Соломанский. Церковная история. СПб., 1851. С. 80.
[11] Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина // Евсевий Кесарийский. Похвала Константину. Жизнь Константина. М., 1996. С. 150–151.
[12] Там же. С. 138.
[13] Там же. С. 154.
[14] Феодорит, епископ Кирский. Церковная история. М., 1993. С. 48–49.
[15] Карташев А.В. Вселенские соборы. Париж, 1963. С. 43.
[16] Там же. С. 44.
[17] Сократ Схоластик. Церковная история. С. 49.
[18] Цит. по: Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. С. 135.
[19] Карташев А.В. Вселенские соборы. С. 45.
[20] Сократ Схоластик. Церковная история. С. 50.
[21] Там же. С. 51.
[22] Там же. С. 52.
[23] Феодорит, епископ Кирский. Церковная история. С. 71.
[24] Там же.
[25] Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. М., 1994. Т. 3. С. 50.
[26] Сократ Схоластик. Церковная история. С. 61.
[27] Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. С. 170–171.
[28] Там же. С. 172.
[29] Там же.
[30] Там же.
[31] Там же. С. 174.

 
Протоиерей Владислав Цыпин "Святой император Константин и его эпоха". Часть 4
9 марта 2011 года - pravoslavie.ru/arhiv/45081.htm

Сайт «Православие.Ру» продолжает публикацию фрагментов новой книги церковного историка и канониста протоиерея Владислава Цыпина «История Европы дохристианской и христианской»

 

Протоиерей Владислав Цыпин «Святой император Константин и его эпоха». Часть 4 - Великий император Константин сдвинул весь мир в новую эпоху за 31 год своего правления

 

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента

Читайте онлайн и другие труды священника Владислава Цыпина:

Сайт «Православие.Ру» продолжает публикацию фрагментов новой книги церковного историка и канониста протоиерея Владислава Цыпина «История Европы дохристианской и христианской»

Богословские споры вокруг понятия «единосущный» не утихали. В середине IV века в Церкви образовались четыре «группы»: омоусиане, верные Никейскому символу; крайние ариане, учившие о «неподобии Сына Отцу» и потому названные аномеями; умеренные ариане, объединившиеся вокруг формулы о «подобии», – так называемые омии, и, наконец, те, чей путь к сближению с никейским богословием обозначен был формулой о «подобосущии» Сына Божия Божественному Отцу, – омиусиане.

Церковь в правление сыновей святого императора Константина Великого. Часть 2
13 мая 2011 года - pravoslavie.ru/arhiv/46235.htm

III Вселенский собор (7 декабря 2011 года - часть 1 и 9 декабря 2011 года - часть 2) - Протоиерей Владислав Цыпин