Протоиерей Владислав (Цыпин), РПЦ, профессор, доктор церковной истории, доктор церковного права

Святой император Константин и его эпоха. Часть 2

Священник Владислав (Цыпин)

Император Константин Великий. Фрагмент капитолийского колосса (статуи императора Константина).
Капитолийские музеи. Двор Плаццо деи Консерватори

Император Константин Великий. Фрагмент капитолийского колосса (статуи императора Константина). Капитолийские музеи. Двор Плаццо деи Консерватори

Читайте 1-ую часть

 

Церковь в период от издания Миланского эдикта до Никейского собора

 

Не стесняя религиозной свободы язычников, Константин издал ряд актов, направленных на поддержку христиан и христианских общин. За счет казны строились новые церкви на месте разрушенных, христианам возвращалось конфискованное у них имущество. Христиан запрещено было привлекать к присутствию на общественных языческих жертвоприношениях. Церкви предоставлено было право получать имущество по завещанию. Клирики были освобождены от исполнения обременительных обязанностей декурионов и от каких бы то ни было муниципальных и государственных налогов и повинностей. Тем самым на них распространены были привилегии, которыми раньше пользовались языческие жрецы, раввины, а также врачи. Константин Великий предоставил епископам право вершить суд по тяжебным делам между христианами. И в этом случае приговор епископа признавался безапелляционным и окончательным. Причем для рассмотрения дела епископским судом достаточно было желания одной стороны. Безапелляционный епископский суд, наделенный официально-государственным статусом, по мере христианизации империи с успехом стал конкурировать с юрисдикцией гражданских магистратов. Это привело впоследствии к тому, что епископы оказались перегруженными массой дел, весьма далеких от духовной области, и стали тяготиться этим. И позднейшие императоры, чтобы разгрузить епископов от обременительных дел, обусловили компетенцию епископского суда в рассмотрении гражданских исков обоюдным согласием сторон.

Константин Великий издавал и такие законы, которые, не касаясь прямо правового положения Церкви и христианских общин, основаны были на христианской этике. В 319 году им издан был акт, воспрещающий убийство рабов, независимо от тяжести совершенных ими проступков или даже преступлений; в 320 году было запрещено бесчеловечное обращение с заключенными. Христиане с одобрением встретили включение воскресного дня venerabilis die solis в число неприсутственных выходных дней. Хотя в соответствующем законе, изданном 7 марта 321 года, речь шла о «дне непобедимого солнца», так что он мог восприниматься как праздник солнцепоклонников, и в частности митраистов, к числу которых принадлежал отец Константина, но сам император праздновал этот день уже как христианин, и во всяком случае объявление этого дня, следующего за субботой, выходным и праздничным было исключительно благоприятно для христиан, которые в этот день праздновали Воскресение Спасителя и причащались Его телу и крови.

После победы над Лицинием святой Константин публично заявлял о своей приверженности христианской вере. Он обратился тогда с эдиктом, адресованным президам восточных провинций, на которые распространилась его власть. В нем он именует себя: «Победитель Константин, великий август». Этот акт начинается со слов, посвященных действию Промысла Божия в мире, где присутствуют добро и зло:

«Все определяемое главнейшими законами природы дает каждому достаточно чувствовать попечение и Промысл Божиих распоряжений… От того благоразумный человек никогда не придет в смущение, видя, что чернь увлекается противоположными мнениями. Благотворность добродетели оставалась бы для нас бесполезно сокрытой, если бы порок не противопоставлял ей жизни развращенного безумия»[1].

Примеры такого безумия Константин находит в деяниях своих предшественников – гонителей христиан:

«Я чуждался бывших перед этим автократоров, потому что видел дикость их нравов. Только мой отец, во всех делах с удивительным благоговением призывавший Бога Отца, держался правил кротости, а все прочие, не имея здравого смысла, заботились более о делах жестоких… Будучи еще в раннем детстве, я слыхал, как один занимавший в то время первую степень между римскими автократами жалкий, истинно жалкий и душевно заблуждавшийся человек заботливо расспрашивал своих дорифоров, кто таковы на земле праведники, и как некто из окружавших его совершителей жертв отвечал, что это, без сомнения, христиане. Выслушав такой ответ… он устремился на безукоризненную святость с теми мечами, которые изобретены для наказания преступлений»[2].

В печальной участи гонителей Константин видит торжество Божественной справедливости:

«Нашли постыдный свой конец, низверглись в бездну Ахерона для вечного мучения они, предписавшие эти ненавистные действия; запутавшись в междоусобных войнах, они не оставили после себя ни имени, ни рода»[3].

В свой эдикт император включил молитвенное обращение к Богу:

«Теперь молю Тебя, великий Боже! Будь милостив и благосклонен к Твоим живущим на Востоке народам и через меня, Твоего служителя, даруй исцеление всем эпархам, так пострадавшим от долговременных бедствий… Владыка всех, святой Боже! Под Твоим руководством и начал я, и окончил дела спасения; везде нося перед собой Твое (знамя), я вел победоносное войско… Потому-то и предал я Тебе свою хорошо испытанную в любви и страхе душу, что искренне люблю Тебя»[4].

Исповедуя свою веру в Отца и Его Божественного Сына, Константин не собирается никого принуждать к истинной вере:

«Хочу, чтобы, подобно верующим, приятности мира и тишины радостно вкушали и заблуждающиеся, ибо такое восстановление общения может вывести на путь истины. Пусть никто не беспокоит другого, пусть каждый делает то, чего хочет душа»[5].

Став вполне сознательным христианином, император не собирался употреблять власть для принуждения к истинной вере, посягать на свободу совести – принцип веротерпимости и религиозной свободы оставался неприкосновенным. Он увещевал подчиненных ему чиновников:

«Что один узнал и понял, то пусть употребит, если возможно, в пользу ближнего, а когда это невозможно, должен оставить его. Ибо одно дело – добровольно принять борьбу за бессмертие, а иное – быть вынужденными к ней посредством казни».

В заключение эдикта святой Константин предостерегает от необоснованных иллюзий о скором искоренении язычества:

«Утверждают, будто обряды (языческих) храмов и владычество мрака разрушены. Этому я охотно верил бы вместе со всеми, если бы сильное противоборство гибельного заблуждения, ко вреду всеобщего восстановления, в душах некоторых людей не укоренилось слишком глубоко»[6].

Такое наставление должно было отвадить провинциальных начальников от административной ретивости ради распространения истинной веры, от подражания гонителям христиан в искоренении язычества.

В святом Константине христиане видели своего единоверца, покровителя и защитника. Более того, при возникновении внутренних разделений они обращались к нему как к арбитру.

 
В начале IV века раскол сотрясал Африканскую Церковь. Там часть христиан во главе с Донатом не признала избранного в 311 году после смерти епископа Карфагенского Менсурия нового предстоятеля Африканской Церкви Цецилиана под тем предлогом, что его хиротонию возглавил епископ Аптонгский Феликс, обвиненный в выдаче священных книг во времена гонений. Сторонников Доната поддержали 70 епископов из соседней Нумидии во главе с Секундом Тигизским. Причиной поддержки нумидийскими епископами карфагенских оппозиционеров могло быть то обстоятельство, что в избирательном соборе не участвовал примас Нумидии. Стремясь предотвратить раскол, Цецилиан предлагал своим собратьям, чтобы они сами заново рукоположили его. С канонической точки зрения это была несостоятельная идея, но она многое говорит о миролюбии Цецилиана. Но предложение это не побудило никомидийских епископов к примирению. Один из них, Пурпурий, сказал тогда:

«Пусть он только явится к нам… и преклонит голову для рукоположения: пробить ему голову в знак покаяния – и делу конец»[7].

Имелось в виду, конечно, не убийство Цецилиана, а принятие его как кающегося грешника, из чего вытекала бы невозможность его рукоположения. Когда о таких настроениях и планах стало известно собратьям Цецилиана, они не позволили ему отправиться в Нумидию.
Зато уже в 312 году сами нумидийские епископы прибыли в Карфаген и устроили там собор, на котором объявили о низложении и отлучении Цецилиана, и вместо него поставили предстоятелем Карфагенской Церкви некоего чтеца Майорина. Так возник раскол, названный впоследствии по имени предводителя раскольников, ставшего уже в 313 году, после смерти Майорина, его преемником, донатистским. За пределами Африки ни одна из Поместных Церквей не имела общения со схизматиками.

После издания Миланского эдикта христианским общинам возвращалась их собственность, утраченная во время предшествовавших гонений. Соответствующий эдикт направлен был Константином Великим на имя проконсула Африки Анулина. На его основании Анулин принимал меры по передаче утраченной христианами собственности местной кафолической Церкви во главе с Цецилианом. Эти действия вызвали недовольство донатистов, которые обратились к императору с просьбой рассмотреть их спор с Цецилианом на соборе епископов Галлии. Выбор Галлии связан был с тем, что поскольку при правлении там отца Константина Констанция Хлора в этом диоцезе не было гонений, то в Галлии не обреталось павших епископов, а самая суть аргументации схизматиков заключалась в том, что они считали павших клириков лишенными благодати священства уже в силу самого падения, независимо от того, имеется или не имеется на этот счет судебное постановление законной церковной власти.

Святой Константин, который особенно ценил в Церкви внутренний мир, болезненно реагировал на всякого рода церковные нестроения и во всех подобных случаях искал мирного разрешения споров. Поэтому он сделал шаг навстречу донатистам, но идти у них на поводу не хотел. Константин решил созвать собор в Риме, обратившись с посланием к епископу Рима Мильтиаду:

«От Анулина, светлейшего проконсула Африки, поступило ко мне много важных сообщений о том, что Цецилиана, епископа Карфагенского, некоторые его африканские соепископы во многом обвиняют. Мне особенно прискорбно, что в тех провинциях, которые Божий Промысл вручил мне с их добровольного согласия, притом очень многолюдных, находятся люди, разделяющиеся как бы на партии, и даже между епископами возникают споры и разногласия. Мне думается, пусть Цецилиан с десятью епископами, которые его обвиняют, и с десятью другими, которых он возьмет как необходимых защитников, прибудет морем в Рим, чтобы там, в присутствии вас, а также Ретиция, Матерна и Марина (епископы галльских городов Отена, Колонии Агриппины и Арелата; приглашая их на собор, Константин делал примирительный шаг навстречу донатистам. – прот. В.Цыпин), соепископов ваших, которым я велел также поспешить в Рим, можно было его выслушать: как вы знаете, это соответствует священнейшему закону… От вашего внимания, конечно, не укроется, с каким почтением отношусь я к законной кафолической Церкви, поэтому и хочу, чтобы вы нигде не допустили ни раскола, ни разногласия»[8].

Собор состоялся в Риме. Выслушав обе стороны и тщательно исследовав обвинения донатистов, собор нашел их бездоказательными. Самый факт традиторства – выдачи священных книг Феликсом Аптонгским – не нашел подтверждения. Но донатисты, проигравшие дело, не хотели смириться с поражением и снова просили Константина о созыве собора в Галлии, утверждая, что в Риме дело решалось поспешно и не были выяснены все обстоятельства. Константин, стремясь к восстановлению единства Африканской Церкви, еще раз сделал примирительный шаг в отношении донатистов и распорядился созвать новый собор, как они и настаивали, в Галлии. Собор созван был в Арелате в августе 314 года, и он подтвердил решения Римского собора. В параллель с церковным разбирательством император приказал гражданским властям в Африке проверить основательность обвинений Феликса в традиторстве. Проведенное расследование не подтвердило справедливость обвинения.

Донатисты, однако, решили идти до конца, продолжая настаивать на низложении Цецилиана. Еще раз обратившись к императору, они просили теперь принять решение по делу и низложить Цецилиана своей собственной властью. Известна возмущенная реакция святого Константина на подобную настырность:

«Какое безумие требовать суда у человека, который сам ожидает суда Христова! На суд священников (sacerdotum) следует смотреть как на суд Самого Бога»[9].

И все же император решил лично изучить дело, после чего 10 ноября 316 года им вынесено было решение в пользу Цецилиана. Чтобы предотвратить столкновения между африканскими кафоликами и донатистами, Константин, однако, велел задержать Цецилиана в италийском городе Бриксии (Брешии), а Донату запретил въезд в Карфаген. Донат, однако, пренебрег запретом и самовольно водворился в столице Африки, после чего разрешение на возвращение в свой кафедральный город получил и Цецилиан.

Ввиду вызывающего неповиновения властям донатисты подверглись репрессиям: их храмы были закрыты, а епископы удалены со своих кафедр в изгнание. В отдельных случаях для разгона собраний схизматиков употреблялись воинские команды. Тогда донатисты обратились к императору с просьбой предоставить им свободу вероисповедания, одновременно они подчеркивали свою совершенную непримиримость по отношению ко всем, кто имеет общение с Цецилианом, иными словами, заявляли о своем окончательном разрыве с кафолической Церковью. Константин снова пошел навстречу раскольникам, репрессии против них были прекращены, и они могли пользоваться полной религиозной свободой. Более того, император и впредь обнаруживал к донатистам крайнюю снисходительность. Когда они разрушили в Карфагене церковь, которая строилась на средства императорской казны для кафоликов, Константин не стал преследовать вандалов и даже не потребовал от них возмещения убытков, отстроив церковь заново за счет фиска. В Африке, Нумидии и Мавритании донатисты имели много сторонников, так что там у них к 330 году насчитывалось 270 епископов. В других странах у них не обреталось единомышленников, но раскольники дерзнули поставить своего епископа в Рим, и тот совершал богослужения со своими малочисленными сторонниками за пределами города.

Среди донатистов преобладали люди, убежденные в своей правоте, настроенные фанатично. Коренным заблуждением раскольников была экклезиологически несостоятельная идея о том, что смертный грех епископа и клирика сам по себе, независимо от церковного суда, делает его безблагодатным, а значит, одно только подозрение в совершении епископом тяжкого греха оправдывает разрыв общения с ним. В этом отношении легко обнаружить преемство донатизма с более ранним новацианством, которое также имело свою опору в Африке. В.В. Болотов усматривает также связь между донатистскими идеями и позицией священномученика Киприана относительно крещения в схизматических общинах, которое он признавал недействительным, хотя у святого Киприана такая его позиция заострена была как раз против новациан:

«Исходя из положения, что extra ecclesiam nulla salus – что вне Церкви нет спасения, донатисты и кафоликов третировали как язычников, некрещеных. Естественно было для них требовать, чтобы кафолик, являясь в церковь донатистов, говорил: “Paganus sum” – и получал крещение. Вопрос о перекрещивании кафоликов получил высокую важность у донатистов именно потому, что они держались круга тех воззрений, которыми Киприан мотивировал крещение вновь еретиков»[10].

В этом сближении экклезиологии священномученика Киприана и донатистов присутствует большая натяжка. Водораздел между ними лежал в том обстоятельстве, что для Киприана при решении вопроса о действительности таинств принципиальное значение имели не личные грехи их совершителей, как это виделось Донату и его сторонникам, а их принадлежность или непринадлежность к кафолической Церкви: не личные грехи, но пребывание вне Церкви в силу разрыва общения с кафоликами делало епископа и клирика безблагодатным. Поэтому в сложившейся в Африканской Церкви ситуации линию святого Киприана продолжал все-таки Цецилиан, в то время как Донат явился своего рода новым, и как представляется, худшим изданием Новациана.

 
Параллельно с донатистским расколом в Африканском диоцезе, в Египте, возникла мелитианская схизма. Когда в Египте свирепствовали гонения Галерия, епископ Ликопольский Мелитий, по свидетельству Епифания Кипрского, выступил с критикой слишком снисходительного, как ему представлялось, отношения епископа Александрийского Петра к принятию в общение падших. Разногласия в конце концов вылились в разрыв общения и в поставление Мелитием и его сторонниками епископов на те кафедры, которые заняты были архиереями, признававшими своим кириархом святого Петра. Впрочем, существует и иная версия относительно причины раскола, фактически противоположная той, которая изложена у Епифания. Сократ Схоластик в своей «Церковной истории» писал, что Мелитий был низложен «за то, что во время гонения отрекся от веры и принес жертву»[11]. Сторонники Петра называли свою Церковь кафолической, а мелитиане свою – мученической. Мученическая кончина выпала, однако, на долю предстоятеля кафолической Церкви Петра. Известно, что, когда кафедру священномученика Петра в 312 году занял, после кратковременного пребывания на ней Ахилла, святой Александр, Мелитий и его сторонники склонялись уже к примирению с кафоликами.

 
Императору Константину пришлось иметь дело с расколом в Египте лишь начиная с 324 года, когда после низложения Лициния Египет перешел под его управление. «В это время, – по словам блаженного Феодорита, – бразды Римской Церкви держал Сильвестр»[12]. Он занял ее в 314 году.

«В Антиохии, – пишет тот же древний историк Церкви, – по смерти тирана, когда в Церквях наступил мир, власть правительственную принял Виталий и построил в Палее церковь, разрушенную гонителями, а следовавший за ним предстоятель Филогоний довершил эту постройку и во время Ликиния показал ревность по благочестию»[13]. Время предстоятельства святого Филогония – с 318 по 322 год. Его преемник Павлин занимал Антиохийскую кафедру в течение одного года, и в 323 году на нее был поставлен святой Евстафий.

«Церковь Иерусалимская, после Ермона, была вверена Макарию, мужу, вполне достойному своего имени и украшенному различными добродетелями»[14]. Святитель Макарий возглавлял Иерусалимскую Церковь с 313 по 333 год.

 

Никейский собор

 

Созыву собора в Никее предшествовало появление в Александрийской Церкви нового разделения, вызванного учением, которое проповедовал местный пресвитер Арий. Он был родом из Ливии, изучал христианское богословие в Александрии и Антиохии. В Александрии уже на рубеже III и IV веков пресвитеры, возглавляя христианские общины отдельных кварталов со своими храмами, подобные современным приходам, пользовались большой самостоятельностью. Арий к тому же имел репутацию знатока богословия, искусного экзегета Священного Писания, красноречивого проповедника и миссионера. Его популярности способствовало умение общаться с паствой с особой доброжелательностью, в которой одни видели проявление христианской любви, а другие – стремление к успеху у публики, находя самый тон его бесед чрезмерно заискивающим. Напряжение в отношениях между ним и правящим епископом святителем Александром возникло уже в силу того, что Арий, опираясь на свою популярность в народе, держался слишком независимо. При священномученике Петре Арий присоединялся к мелитианскому расколу, затем, правда, отставив схизму, вернулся в каноническую юрисдикцию.

Как пишет о появлении арианской ереси Сократ Схоластик, епископ Александр:

«иногда, в присутствии подвластных себе пресвитеров и других клириков, любочестно богословствовал о Святой Троице, рассуждая философски, что Святая Троица есть в Троице Единица. Один подчиненный ему пресвитер, Арий, человек не без знания диалектики, думая, что его епископ вводит учение Савеллия Ливийского, из любопрения уклонился к мнению, прямо противоположному мысли Савеллия, и на слова епископа стал грубо предлагать возражения, говоря, что если Отец родил Сына, то Рожденный имеет начало бытия; а отсюда явно, что было время, когда не было Сына, и необходимо следует, что Сын имеет Свою личность из небытия»[15].

Изъясняя учение о Сыне Божием, Арий учил, что, будучи рожденным от Отца, Он имеет начало во времени, что только Отец имеет вечное и безначальное бытие, а Сын рожден Отцом прежде сотворения мира, и поэтому он называл Его перворожденным всей твари. Отвергая единосущие Сына Отцу и при этом настаивая на ипостасном бытии Сына, что для него обозначало и обладание Им иной, чем у Отца, природой, Арий действительно обвинял оппонентов в скрытом савеллианстве.

Спор в Александрии разгорелся в 318 году, когда Арий бросил вызов своему епископу: настаивая на соответствии своего учения Преданию, он пренебрег запретом святителя Александра проповедовать его. И тогда, по словам Сократа, «зло распространилось по всему Египту, Ливии и верхней Фиваиде и пожирало уже прочие епархии и города»[16].

Единомышленники Ария появились также в Сирии и Малой Азии. Александрийский архипресвитер Коллуф упрекал святителя Александра в том, что он не принимает решительных мер для пресечения ереси, напрасно надеясь на возможность примирения с еретиками. Под этим предлогом Коллуф порвал общение с Александром, объявил себя епископом и стал рукополагать пресвитеров и диаконов. Из повиновения святителю вышли и некоторые другие противники Ария, обвинявшие Александра в потворстве еретикам.

В 321 году святитель Александр созвал в Александрии собор с участием около 100 епископов Египта, Ливии и Пентаполя, который анафематствовал Ария и его единомышленников, в основном бывших в пресвитерском и диаконском сане, но также и епископов Секунда Птолемаидского и Феону Мармарикского. Ни Арий, ни его сторонники не подчинились собору, продолжая распространять учение, отвергнутое собором.

Его суть святитель Александр изложил в послании, с которым обратился к предстоятелям Церквей:

«Изобретенные… и высказываемые ими, вопреки Священному Писанию, положения суть следующие: Бог не всегда был Отцом; было время, когда Он не был Отцом. Не всегда также было и Слово Божие, но родилось из небытия; потому что Бог, существуя как Бог, сотворил Его не-сущего из не-сущего; следовательно, было время, когда Его не было. Сын есть создание и творение: Он и по существу не подобен Отцу, и по природе не есть истинное Слово Отца, истинная Его мудрость, но есть одна из Его тварей и порождений. Рожденный и Сам собственным Словом Бога и мудростию в Боге, которою Бог сотворили все и Его, Он есть Слово и Мудрость по злоупотреблению имен. Таким образом, по природе Он, как и все разумные существа, превратен и изменчив: Слово отчуждено, обособлено и отделено от существа Божия, Отец неизглаголим для Сына; потому что Сын и не знает Его совершенно, с точностию, и не может видеть Его в совершенстве. Да Он не знает, что такое и собственная Его сущность. Сын сотворен для нас, чтобы чрез Него, как чрез орудие, Богу сотворить нас. Его и не было бы, если бы Бог не восхотел дать бытие нам. Итак, спросите их: может ли Слово Божие превратиться, как превратился диавол? Они не побоятся сказать: да, может, потому что природа его, по свойству бытия рожденного и превратного, превратна»[17].

Арианство нередко характеризуют как рационалистическую ересь. Такая аттестация верна частично, потому что его оппоненты не считали, что защищаемое ими учение Церкви не разумно и не может быть обосновано философски, но, с другой стороны, Арий также ссылался как на высший авторитет на Предание Церкви, на учение прежде бывших отцов. Предосудительный рационализм Ария заключается, однако, в его избыточном доверии к формальной аристотелевской логике, в том, что, прибегая к элементарным силлогизмам, он пытался объяснить непостижимую тайну Божественного бытия, в то время как формальная логика не является до конца адекватным орудием даже в познании природы тварного мира и способна лишь на то, чтобы дискредитировать явно абсурдные утверждения, основанные на ошибочных умозаключениях. Квинтэссенция заблуждений Ария – в неспособности постигнуть идею о вневременном рождении Сына от Отца, в том, что из факта рождения он выводил на непреложных, как он считал, формально-логических основаниях представление о времени, бывшем до рождения Сына. Поскольку рождение Сына от Отца он, естественно, не мыслил по подобию плотского рождения или в виде эманации в неоплатоническом значении этого термина, то рождение для него оказывалось тождественным творению, и Сына Божия он представлял, подобно всей твари, созданным из ничего.

Истоки арианства, по собственному признанию ересиарха, в учении одного из основателей антиохийской богословской школы Лукиана Самосатского. Своего покровителя епископа Никомидии Евсевия, который находился в родстве с императором Лицинием и в свойстве с Константином, Арий называл «солукианистом». В то же время в арианстве отразились и крайние выводы из оригеновского субординационизма, поскольку другой Евсевий, отец церковной историографии, занимавший кафедру Кесарии Палестинской, верный ученик, последователь и почитатель Оригена, не находил в учении Ария глубокого расхождения с Преданием Церкви. Но ложная идея Оригена о предвечном существовании душ избавляла его от необходимости мыслить о рождении Сына Божия во времени; таким образом, его субординационизм не доходил до арианского отвержения совечности Сына Отцу: для него все духовные существа – и ангелы, и человеческие души – в известном смысле были совечны Богу.

Анафематствованный Александром, Арий искал поддержку со стороны влиятельных епископов. С этой целью он обратился с письмом к пользовавшемуся большим влиянием епископу Евсевию, переведенному накануне с Беритской кафедры в Никомидию, где находилась резиденция императора Лициния. Письмо начинается с обращения к «вожделеннейшему господину, человеку Божию, верному православному Евсевию»[18]. Себя при этом Арий представляет как «несправедливо преследуемого папою Александром за всепобеждающую истину, которую и ты защищаешь», и просит могущественного иерарха о заступничестве от епископа, который, по его словам, «признал нас людьми безбожными и изгнал из города»[19]. Учение святителя Александра, отвергаемое им самим и его единомышленниками, Арий представил в таком виде: «Бог всегда, Сын всегда; вместе Отец, вместе Сын; Сын сосуществует Богу нерожденно; Он – всегда рождаемый и нерожденно-рожденный; Бог ни мыслию, ни каким-либо атомом не предшествует Сыну; Сын из самого Бога»[20]. За исключением двусмысленного выражения «нерожденно-рожденный» – это верное, хотя и предельно упрощенное изложение православной триадологии.

В своем письме Арий прибегает к явной натяжке, утверждая, что анафема папы Александра распространяется на епископов Евсевия Кесарийского, Феодота Лаодикийского, Павлина Тирского, Афанасия Аназарбского, Григория Берийского, Аэция Лиддского и «всех пастырей Востока, говорящих, что Бог безначально предсуществует Сыну… исключая только Филогония, Элланика и Макария – людей, не утвержденных в вере и еретичествующих, из которых один производит Сына от Отца через изрыгание, другой – через выбрасывание, а третий называет Его сонерожденным»[21]. В этом пассаже Арий преувеличивает близость воззрений епископов, которые, по его словам, подпадают под анафему святителя Александра, к его собственному учению – Евсевий Кесарийский, например, оставался всего лишь оригенистом, что весьма далеко отстоит от арианства; кроме того, он представляет в карикатурном виде православно мысливших епископов: святых Филогония Антиохийского и Макария Иерусалимского, а также Элланика Триполийского.

Епископ Никомидийский Евсевий внял просьбе Ария и взял его под свое покровительство.

Христианский Запад решительно отверг еретическое учение Ария как уничижающее Сына Божия, не углубляясь при этом в богословское исследование поставленной проблемы, а [Христианский] Восток – Церкви Египта с Ливией и Пентаполем, Сирии, Малой Азии – был терзаем разделениями.

 
После победы над Лицинием и распространением своей власти на восточную половину империи император Константин неизбежным образом столкнулся с проблемой, созданной Арием. Ему, в ту пору весьма поверхностно осведомленному в христианском богословии, разномыслие святителя Александра и Ария показалось несущественным, так что он склонен был считать, что настоящая причина разделения кроется не в глубоких богословских расхождениях, а в мелочном любопрении сторон, и он попытался погасить пожар побуждением его главных участников к примирению, к тому, чтобы, осознав незначительность своих расхождений, они прекратили спор, оставаясь при этом, если им это угодно, каждый при своем мнении. Константин Великий обратился к епископу Александру и Арию с посланием, проникнутым искренним огорчением, граничащим с глубоким разочарованием: он-то считал ранее, что Церковь, на которую он решил опереться, едина и монолитна, а она, оказывается, разделена на враждующие партии и группировки:

«Как жестоко поразила мой слух, или, лучше, самое сердце, весть, что между вами возникли разногласия более тяжкие, нежели какие были там прежде, и что вы, через которых я надеялся доставить исцеление другим, сами имеете нужду в гораздо большем врачевании»[22].

Константин считал, что спор возник из-за того, что оба его главных виновника углубились в исследование вопросов, непостижимых человеческому разумению:

«Когда ты, Александр, спрашивал у пресвитеров, что каждый из них думает о каком-либо месте закона, или, лучше сказать, представлял на обозрение бесполезную сторону вопроса, тогда ты, Арий, неосмотрительно предлагал то, о чем сперва не следовало и думать или, подумав, надлежало молчать, – вот откуда родилось между вами разногласие, расторглось общение, и святейший народ, разделившийся на партии, удалился от единомыслия с общим телом Церкви»[23].

Император советует противникам примириться и прекратить бесполезные споры, потому что

«подобные вопросы не вынуждаются каким-либо законом, а предлагаются для увлечения бесполезной праздности в спорах… Ибо кто может обстоятельно узнать или по-надлежащему истолковать силу столь великих и столь трудных вопросов?»[24]

Константина легко упрекнуть в богословском невежестве или равнодушии к истине, но было бы более адекватно должным образом оценить его апофатическую интуицию. Для императора, политика по положению и по cкладу личности, компромисс представлялся наилучшим способом примирения и восстановления единства, но, понимая принципиальное отличие конфликтов, возникающих из-за конкуренции интересов, от споров из-за разномыслия, он побуждал противников не к изобретению взаимоприемлемых богословских формул, как это нередко делали его незадачливые преемники на престоле, а к тому, чтобы не выпячивать свои особые богословские мнения, чтобы держать их при себе, не настаивая на принятии их другой стороной, придерживающейся иных взглядов:

«Да будет у вас одна вера, одно понятие о Существе Всеблагом. А что касается до вопросов маловажных, рассмотрение которых приводит вас не к одинаковому мнению, то эти несогласные мнения должны оставаться в вашем уме и храниться в тайнике души»[25].

Обескураженный ожесточением споров в христианской среде, император ставит в пример враждующим, как ему представляется, из-за разномыслия по второстепенным вопросам христианским богословам внешних философов, которые,

«следуя одному учению, живут в союзе, если же нередко в рассуждении какого-нибудь частного мнения и разногласят между собой, то, разделяясь степенью знания, по однородности своей науки, тем не менее, сходятся друг с другом. А когда так, то не гораздо ли справедливее вам, поставленным на служение великому Богу, проходить это поприще со взаимным единодушием?»[26]

Константин Великий не понимал тогда, что для святителя Александра превратное суждение о природе Сына Божия имело сотериологическое значение, что в его религиозном сознании, совпадающем с самосознанием Церкви, неверие в полноту Божественной природы во Христе повергало заблуждающегося в духовно опасное состояние, в конечном счете лишая его надежды на спасение.

В заключение послания император настоятельно требует от своих адресатов, чтобы они помирились как можно скорее, указывая им на опасные политические последствия их распри:

«Чтобы дать вам почувствовать чрезмерность моей скорби, скажу, что недавно, прибыв в город Никомидию, я тотчас возымел намерение отправиться на Восток, но… получил весть о событии, изложенном в этой грамоте, и удержался от своего намерения, чтобы не поставить себя в необходимость смотреть глазами на то, что, по моему мнению, и для ушей невыносимо. Отворите же, наконец, мне врата на Восток посредством вашего единомыслия, врата, которые вы заперли своими прениями»[27].

По существу дела, это было деликатно выраженное обвинение в пагубных политических последствиях богословского спора.

Константин Великий направил с этим посланием в Александрию епископа Кордубы (Кордовы) Осия, который находился возле него и к которому он испытывал тогда особое доверие. Тот должен был на месте ознакомиться со сложившейся ситуацией и попытаться примирить враждующих. В Александрии святитель Осий, придерживавшийся, подобно другим епископам Запада, православных убеждений, убедился в том, что спор идет не о второстепенных предметах, но о самом существе христианской веры, и, вернувшись в Никомидию, он сумел убедить в этом императора.

Так возникла идея для решения богословского вопроса, потрясшего Церковь, созвать собор епископов всей эйкумены – вселенной, как принято было тогда называть Римскую империю, иными словами – Вселенский собор. Заодно на нем предполагалось рассмотреть другой важный вопрос – о времени празднования Пасхи, поскольку имела место разная практика в разных Церквях. Наконец, существовала нужда и в рассмотрении вопросов церковной дисциплины ввиду изменившихся обстоятельств церковной жизни: гонимая Церковь обрела свободу, и в христианские общины все в большем числе стали входить вчерашние язычники, теперь уже, в отличие от прежних времен, не рискуя при этом ни своей жизнью, ни свободой, ни имуществом, ни карьерой. Кроме того, как верно заметил протопресвитер Александр Шмеман, «Константин захотел сделать собор символом и увенчанием и своей победы, и нового положения Церкви в империи». Собор намечено было созвать в 325 году, когда исполнялось 20 лет правления Константина Великого.

Местом проведения собора была назначена Никея – небольшой город Вифинской провинции, расположенный в живописном месте на берегу озера, вблизи Мраморного моря и неподалеку от императорской резиденции в Никомидии. В конце 324 или начале 325 года император направил послание епископам с приглашением их на собор. Участников собора доставляли в Никею за счет казны, на экипажах государственной почты, а также на судах имперского флота.

В ту пору насчитывалось около 2000 епископских кафедр на Востоке и Западе империи. Число прибывших на собор святителей в разных источниках оценивается по-разному: около 250 – у Евсевия Кесарийского, более 300 – у церковного историка Сократа, более 320 – у Созомена.

«Вошедшее в традицию точное число участников – 318, – по словам протоиерея Валентина Асмуса, – первым назвал святитель Иларий, епископ Пиктавийский… и вскоре святитель Василий Великий… Святитель Афанасий Великий несколько раз упоминал о 300 участниках, но в 369 году назвал число 318… Этому числу сразу приписали символическое значение: таково число воинов – рабов Авраама… и, еще важнее, греческие цифры «ТIН» (318) изображают Крест и две первые буквы имени Иисус»[28].

Символизм числа не перечеркивает его фактической достоверности. Афанасий Великий сам был участником Никейского собора, и присутствие в его творениях двух вариантов числа соборных отцов (300 и 318) не содержит очевидного противоречия, поскольку первое число, 300, легко прочитывается как приблизительное, тем более что и в других источниках присутствуют такие же округленные оценки – около 250, более 320. Противоречия в оценке числа участников собора до известной степени могли быть связаны и с разным подходом к тому, кого надлежит считать участниками – только полноправных членов собора – епископов – или также иных лиц, входивших в их свиту: пресвитеров, диаконов, в числе которых был и Афанасий Великий, аколуфов, мирян, которые также участвовали в соборе. Наконец, вместе с Константином Великим на соборе присутствовала и императорская свита. И все же число 318, несмотря на то, что оно приближается к верхнему пределу в разных оценках числа участников собора, вероятнее всего относится к участвовавшим в соборе епископам – отцам собора. Таким образом, в соборе участвовало менее одной пятой всего епископата христианской Церкви. Документального списка отцов и иных участников Никейского собора не сохранилось, по разным источникам известны имена лишь относительно незначительной части его участников.

Разные регионы империи были представлены на соборе неравномерно. Ввиду удаленности Запада от Никеи – путь в этот город из Галлии должен был занять не менее полутора месяцев – в соборе участвовало непропорционально мало епископов из латиноязычной части империи. Некоторые историки объясняли это обстоятельство менее убедительной причиной – нераспространением арианской ереси, ставшей главным поводом к созыву собора, на Западе. Среди отцов собора известны имена семи западных епископов, и среди них Осия Кордубского и Цецилиана Карфагенского. Престарелый епископ Римский Сильвестр направил в Никею двух своих легатов в пресвитерском сане: Викентия и Витона. Восточную половину империи на соборе представляли, в частности, такие святители, как Александр Александрийский, Евстафий Антиохийский, Макарий Константинопольский, Леонтий Кесарии Каппадокийской, Пафнутий Фиваидский, Павел Неокесарийский, Александр Фессалоникийский, Ипатий Гангрский. Некоторые историки ставят под вопрос участие в соборных деяниях святителей Николая Мирликийского и Спиридона Тримифунтского, о чем известно из их житий, на том основании, что их имен нет в сочинениях современников собора и хронологически ближайших к нему авторов позднейшей эпохи. Так, В.В. Болотов заметил, что «ни один из историков, ни одно из сказаний о Никейском соборе, хотя с слабой претензией на древность, не упоминает в числе его участников имени свт.Николая, епископа Мир Ликийских»[29], но поскольку в таких признаваемых наиболее достоверными документах упоминаются имена лишь нескольких соборных отцов, едва ли стоит всерьез принимать подобный аргумент и не доверять церковному Преданию. Среди участников собора были и такие епископы, которые возглавляли христианские общины, находившиеся за пределами империи: «Один перс – Иоанн и один епископ Готский – Феофил; Симеон, епископ Селевкии-Ктесифона, отправил на собор нескольких пресвитеров (в их числе Шах-Дуста (Садофа), впоследствии мученика)»[30]. На собор съехались исповедники, пострадавшие в предшествующие гонения Диоклетиана, Галерия и Лициния, многие со следами ран и увечий, нанесенных пытками. По словам блаженного Феодорита Кирского,

«Павел, епископ Неокесарии – крепости, лежащей на берегах Евфрата, испытал на себе жестокость Ликиния: у него обе руки находились в расслаблении от того, что их обжигали раскаленным железом, которое стянуло и лишило жизни нервы, дающие членам движение. У иных был выколот правый глаз, у других подсечено правое колено. В числе последних находился Пафнутий Египетский»[31].

По богословским воззрениям участников собора можно разделить на несколько групп. Одну из них составляли твердые приверженцы Священного Предания и одновременно хорошо образованные богословы, способные к аргументированной защите догмата о полноте Божества во Христе и о совечности Сына Божия Отцу; к их числу принадлежали святители Александр Александрийский, Евстафий Антиохийский, Осий Кордубский. Одним из самых искусных апологетов православного догмата был ближайший помощник предстоятеля Александрийской Церкви святой Афанасий, приехавший в Никею в диаконском сане. В соборе также участвовали столь же пламенные ревнители Священного Предания, при этом не обладавшие основательным образованием, и в этом смысле, скорее, простецы, чем ученые люди, такие как святители Николай Мирликийский и Спиридон Тримифунтский. Но в Никею приехали как сам пресвитер Арий, так и единомышленные с ним епископы: Евсевий Никомидийский, Феона Мармарикский, Секунд Птолемаидский. Заодно с ними был и предстоятель христианской общины города, где состоялся собор, Феогнид. Особую позицию занимал стремившийся к богословскому компромиссу последовательный оригенист Евсевий Кесарийский, умеренный субординационизм которого расходился с догматическими воззрениями как Ария, так и его главного обличителя святителя Александра, которые представлялись ему одинаково уклоняющимися от золотой середины. Есть основания предполагать, что, не обладая эрудицией Евсевия, император Константин был близок к нему по своему отношению к богословскому спору и не менее Евсевия стремился к скорейшему примирению оппонентов. К числу последовательных противников Ария принадлежал и епископ Анкирский Маркелл, богословские воззрения которого действительно тяготели к савеллианству.

Участники собора съехались в Никею к 20 мая. Соборные заседания проходили в самом просторном помещении императорского дворца в Никее. До официального открытия соборных деяний шла неформальная дискуссия об учении Ария. По словам Сократа Схоластика, в ходе ее

«мнение Ария поддерживали… Евсевий Никомидийский, Феогнис и Марис: Феогнис был епископ Никейский, а Марис – Халкидонский, что в Вифинии. Против них мужественно подвизался Афанасий, который, хотя и был диаконом Александрийской Церкви, но пользовался особенным уважением епископа Александра и тем возбудил против себя ненависть»[32].

Император Константин открыл соборные деяния 14 июня. Участник собора Евсевий Кесарийский писал о появлении императора в зале соборных деяний с комплиментарным, но, вероятно, искренним восторгом: контраст покровителя Церкви с прежними правителями, гнавшими христиан, потряс воображение епископов, съехавшихся в Никею и заполнивших дворцовый зал:

«Собор сначала соблюдал безмолвие и ожидал прибытия василевса. Вот наконец вошел кто-то один, потом другой и третий из приближенных василевса, входили затем и другие, но не из обыкновенных гоплитов и дорифоров, а из верных его друзей. Когда же подан был знак, которым обыкновенно возвещалось прибытие василевса, и все встали, вошел и сам он и выступил на середину собрания. То был будто ангел Божий, которого порфира сияла огненными лучами и украшалась переливающимся блеском золота и драгоценных камней… А душа его, очевидно, украшена была благоговением и страхом Божиим; это выражалось в поникшем его взоре, румянце на его лице и движениями его походки… Он превосходил окружавших… и высотой роста, и красотой вида, и величественной стройностью тела… Дойдя до начала рядов, он сперва остановился на середине, когда же поставили перед ним небольшое, сделанное из золота кресло, сел, но не прежде, как подали ему знак епископы»[33].

От лица участников собора императора приветствовал святитель Евстафий Антиохийский. Затем, открывая собор, император произнес речь на латинском языке. Ее тут же перевели на греческий, понятный, в отличие от латыни, значительному большинству участников собора. Выразив радость по поводу встречи с сонмом епископов, император затем говорил о пагубности разделений:

«Внутренний раздор Церкви для меня страшнее и тягостнее всякой войны и битвы, это печалит меня более, чем все внешнее… Против всякого чаяния, узнав о вашем несогласии, я не оставил и этого без внимания, но, желая содействием уврачевать зло, немедленно собрал всех вас. Радуюсь, видя ваше собрание, но думаю, что мои желания тогда только исполнятся, когда я увижу, что все вы оживлены единым духом и блюдете одно общее, миролюбивое согласие… Не медлите же, о други, служители и благие рабы общего нашего Владыки Спасителя, не медлите рассмотреть причины вашего раздора в самом их начале и разрешите все спорные вопросы мирными постановлениями»[34].

Почетное председательство на соборе принадлежало императору. В его отсутствие на соборных деяниях председательствовал епископ Кордубский Осий, чье имя в существующих выборочных списках участников собора ставится на первое место. Распространенная в католической литературе версия, что он при этом представлял святого Сильвестра Римского, лишена оснований. Представителями Римского епископа являлись присланные им на собор пресвитеры Викентий и Витон. Осий был в ту пору главным советником императора по церковным делам и находился при его особе.

Главной темой обсуждения на соборе стало учение Ария. По рассказу участника собора епископа Кесарии Палестинской Евсевия, занимавшего примирительную позицию, после того как император Константин закончил речь, которой он открыл собор,

«одни начали обвинять своих ближних, другие защищались и порицали друг друга. Между тем как с той и другой стороны сделано было множество возражений и на первый раз возник великий спор, василевс выслушивал всех незлобиво, со вниманием принимал предложения и, разбирая в частностях сказанное той и другой стороной, мало-помалу примирил упорно состязавшихся»[35].

Компромиссно настроенный Евсевий здесь явно преувеличивает меру достигнутого примирения. В действительности на соборе удалось побудить лишь некоторых, но не всех арианствующих, подписать согласованный символ веры. Проект символа веры, предложенный другим Евсевием, Никомидийским, составленный в соответствии с учением Ария, был единодушно отвергнут собором. Затем Евсевий Кесарийский огласил символ своей Церкви. Сам Евсевий писал в послании, помещенном в «Церковной истории» Феодорита:

«По изложении нами этой веры не оставалось места для противоречий. Напротив, и боголюбивейший царь наш первый засвидетельствовал, что оно верно, что он сам также мыслит, а потому повелел присоединиться к нему всем, подписать эти догматы и быть в согласии с ними»[36].

Евсевий, несомненно, преувеличивает степень согласия отцов собора с предложенным им символом, что видно и из его собственного изложения хода соборных деяний – из его замечания, что император прибавил к символу Кесарийской Церкви слово «единосущный» (омоусиос), а слово это имело предельно важное значение, потому что оно самым точным образом выражало отношение Сына Божия к Отцу, и поэтому его принятие как раз и делало символ абсолютно несовместимым с арианским учением. Именно поэтому впоследствии было сломано столько копий вокруг этого термина, так что вся последующая история богословских споров, продолжавшаяся вплоть до созыва II Вселенского собора, самым лаконичным образом может быть обозначена как борьба православных за «единосущие» против отвергавших его ариан. Святому Константину, вероятно, предложил внести это дополнение в символ епископ Кордубский Осий, потому что в латинском варианте этот термин – consubstantialis – употреблялся и раньше применительно к Отцу, Сыну и Святому Духу, в то время как на Востоке он был скомпрометирован и отвергнут Антиохийским собором 268 года, осудившим ересь Павла Самосатского.

Так составлен был знаменитый Никейский символ [веры], в котором содержится православное изложение тринитарного догмата:

«Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя,
Творца всего видимого и невидимого;
и во единого Господа Иисуса Христа,
Сына Божия единородного, рожденного от Отца,
Бога от Бога, Свет от Света, Бога истинного от Бога истинного,
рожденного, не сотворенного, Отцу единосущного,
чрез Которого все произошло, как на небе, так и на земле,
ради нас, человеков, и ради нашего спасения
нисшедшего, воплощенного, воплотившегося и вочеловечившегося,
страдавшего и воскресшего в третий день,
восшедшего на небеса
и грядущего судить живых и мертвых;
и в Духа Святого.
Говорящих же, что было время, когда не было (Сына), что Он не существовал до рождения и произошел из не сущего, или утверждающих, что Сын Божий имеет бытие от иного существа или сущности; или что Он создан, или изменяем, или преложим, таковых предает анафеме кафолическая и апостольская Церковь»
[37].

Составленный на соборе символ подписали участвовавшие в его деяниях епископы. Арий, отвергший этот символ, был анафематствован – отлучен от церковного общения персонально. Свои подписи под символом поставили и его принципиальные противники, как оказалось впоследствии, в действительности не изменившие своих убеждений, – Евсевий Никомидийский и Феогнид Никейский.

Поэтому и вся последующая борьба против православного учения о Троице со стороны ариан сопряжена была с лицемерием, ложью, сокрытием своих истинных богословских взглядов при их неодобрении правителями и обнаружением, вплоть до вызывающего подчеркивания, в условиях безопасности и тем более при покровительстве со стороны правящих сфер – черта, не свойственная богословской полемике доникейской эпохи.

Лишь земляки Ария ливийцы Феона Мармарикский и Секунд Птолемаидский отказались подписать составленный собором символ. Они были удалены собором со своих кафедр и, как и сам Арий, подверглись ссылке.

 
Помимо осуждения Ария и его единомышленников собор рассмотрел также дело, связанное с мелитианским расколом. По нему было принято решение, изложенное в окружном соборном послании, помещенном в «Церковной истории» блаженного Феодорита:

«Собор определил оказать Мелитию более человеколюбия, хотя последний, судя строго, не стоил никакого снисхождения. Он останется в своем городе, но отнюдь не имеет права ни рукополагать, ни избирать, и по этому поводу не должен являться ни в селении, ни в городе, а только сохранять одно имя своего достоинства»[38] – иными словами, он был принят в общение и почислен за штат.

Что же касается мелитиан, то о них в соборном послании было сказано так:

«Поставленные же им… принимаются в общение с тем, чтобы они, сохраняя свое достоинство и служение, занимали непременно второе место после всех лиц, которые поставлены в каждом приходе и церкви и избраны почтеннейшим нашим сослужителем Александром»[39].

 
Одной из главных тем Никейского собора стал вопрос о времени празднования Пасхи. Совершение Пасхи в разных местных Церквях в разные дни вызывало смущение, которое следовало устранить. Самое значительное расхождение в определении дня празднования Пасхи обнаруживалось между малоазийскими Церквями, которые праздновали Пасху в ночь с 14 на 15 нисана, независимо от дня недели, и большинством других Церквей, в том числе Римской и Александрийской, которые праздновали не ранее 14 нисана, но непременно в воскресенье, то есть в день, следовавший за субботой. Вопрос о времени празднования Пасхи был в свое время предметом спора между епископом Ефесским Поликратом и епископом Рима Виктором. Но, как считают церковные историки Л. Дюшен[40] и В.В. Болотов[41], ко времени I Вселенского собора уже почти повсеместно праздновали Пасху в воскресенье, и вопрос на соборе стоял уже об определении начала месяца нисана, в исчислении которого наблюдалось расхождение между иудейской и сирийской традициями; в конце концов, этот вопрос сводился к другому: допустимо ли праздновать христианскую Пасху до иудейской или нет.

Никейский собор вынес по этому постановление, текст которого, однако, не сохранился. Косвенным образом судить о нем можно по 1-му правилу поместного Антиохийского собора, в котором со ссылкой на постановление Никейского собора воспрещается празднование Пасхи совместно с иудеями. О характере Никейского постановления о времени Пасхи можно составить представление и по посланию святого Константина епископам, не присутствовавшим на соборе, которое включено Евсевием Кесарийским в написанную им биографию императора:

«Прежде всего, показалось неприличным праздновать тот святейший праздник по обыкновению иудеев, которые, осквернив свои руки беззаконным поступком, как нечистые справедливо наказаны душевной слепотой… Пусть не будет у нас ничего общего с враждебной толпой (охлоу) иудейской, потому что нам указан Спасителем другой путь… Вступая на него единомысленно, возлюбленные братья, отделимся от того постыдного общества, ибо поистине странно бахвальство иудеев, будто, независимо от их постановления, мы не можем соблюдать этого. Да и о чем правильно могут мыслить те, которые, совершив Богоубийство (кириоктониан) и Отцеубийство (патроктониан), сошли с ума и влекутся уже не здравым смыслом, а необузданным стремлением, куда бы ни направляло их враждебное бешенство»[42].

В послании отцов Никейского собора к Церкви Александрийской говорится, что именно ее пасхалия, совпадавшая в ту эпоху с Римской, должна стать пасхалией всей Церкви Христовой. После собора Александрийская пасхалия стала пасхалией Вселенской Церкви. Относительно правила, лежащего в основании этой пасхалии, святитель Епифаний Кипрский писал впоследствии, что в определении дня празднования Пасхи, в соответствии с календарным постановлением Никейского собора, следует руководствоваться тремя принципами: полнолуние, равноденствие, воскресение[43].

Трудным для истолкования остается вопрос о том, какой смысл имело постановление собора не праздновать Пасху «вместе с иудеями». В жизнь Церкви данное постановление вошло со значением, которое было придано ему в толковании Зонары на 7-е Апостольское правило: «Надо, чтобы их непраздничный праздник совершался сначала, и затем уже праздновалась наша Пасха», иными словами – как запрет праздновать Пасху вместе с иудеями и раньше них. Таково же и мнение Вальсамона. Этому правилу вполне соответствует Александрийская пасхалия. Такое толкование считал правильным епископ Никодим (Милаш)[44]. На превосходстве Александрийской пасхалии, предполагающей соблюдение этой нормы, перед всеми другими настаивал и профессор В.В. Болотов[45].

Однако в XX веке некоторые православные авторы, и среди них видный канонист епископ Петр (Люилье) и профессор Д.П. Огицкий, в истолковании канонов о праздновании Пасхи делали иной вывод. Епископ Петр (Люилье) писал: «Канонический запрет совершать Пасху “meta twn ioudaiwn” означал, что не следует совершать этот праздник, исходя из иудейского вычисления, но вопреки тому, что стали думать позднее, этот запрет, однако, не распространяется на случайное совпадение дат»[46]. По мнению профессора Д.П. Огицкого, «ошибка Зонары и других толкователей канонов явилась следствием того, что фактически Пасха христианская во времена Зонары была всегда только после пасхи еврейской. В этом фактическом положении дела канонисты видели подтверждение своих толкований»[47]. Епископ Петр (Люилье) писал: «Нам надлежит считать, что, в соответствии с тем, что было решено на Никейском соборе, христиане должны все вместе, в один и тот же день, совершать празднование Пасхи. День этот – воскресный, следующий за первым полнолунием после весеннего равноденствия… Что же касается правильного определения даты весеннего равноденствия, то, по тем же мотивам верности Преданию и духу никейских постановлений, его следовало бы предоставить компетенции астрономов»[48]. Практически сказанное им означает отказ от Александрийской пасхалии. Например, в 1978 году весеннее равноденствие было 8 марта по старому стилю. В связи с тем, что еврейская пасха (апрельское полнолуние) праздновалась 9 апреля, православная Пасха совершалась 17 апреля, а именно в воскресенье после пасхального полнолуния 13 апреля, наступившего после условного, а не астрономического «равноденствия» 21 марта.

Позиция Зонары и Вальсамона, а также епископа Никодима (Милаша), В.В. Болотова и большинства писавших на эту тему православных ученых, соответствующая употребляемой ныне в Церкви пасхалии, представляется более убедительной в интерпретации действительного смысла постановления Никейского собора о времени празднования Пасхи. Как известно, несмотря на решение вопроса о пасхалии на Никейском соборе, разногласия по вопросу о времени празднования Пасхи возобновились после него, что в конце концов отразилось и в том, что поныне Католическая Церковь и другие западные Церкви празднуют Пасху, не сообразуясь со временем ее празднования иудеями.

 
На собор в Никею приглашался и новацианский епископ Акесий. Император Константин предложил его вниманию соборный орос и определение о праздновании Пасхи. И как пишет Созомен, Акесий сказал, что

«“собором не определено ничего нового”, – и одобрил соборное мнение. “Я и сам, – говорил он, – точно так верую и праздную, и этот обычай принял от древности”. – “А если ты мыслишь одинаково с нами… зачем же избегаешь общения?” В ответ на это Акесий, рассказав о разногласии между Новатом и Корнилием при Декии, заключил, что после решения впадающие в грехи, которые в Священном Писании называются смертными, недостойны приобщения таинств; ибо отпущение их грехов зависит только от власти Божией, а не от священников»[49].

Иронизируя над ригоризмом собеседника, Константин сказал:

«Акесий! Поставь лестницу и взойди на небо один»[50].

 
Собор занимался также и вопросами церковной дисциплины и в связи с этим издал 20 канонов. Они приняты были затем всей Церковью. По своему содержанию эти каноны можно разделить на несколько тематических групп. Одна из важнейших тем относится к статусу клириков и качествам кандидатов священства, отсутствие которых рассматривается как препятствие к рукоположению. Так, 1-е правило устанавливает порядок относительно возможности пребывания в священном сане или рукоположения в него скопцов. Правило гласит: «Аще у кого в болезни врачами отъяты члены, или кто варварами оскоплен: таковый да пребывает в клире. Аще же, будучи здрав, сам себе оскопил: таковаго, хотя бы и к клиру причислен был, надлежит исключити, и отныне никого из таковых не должно производити. Но как явно то, что сие изречено о действующих с намерением и дерзающих оскопляти самих себе: так напротив, аще которые оскоплены от варваров, или от господ, впрочем же обрящутся достойны, таковых в клир допускает правило». Иными словами, оскопившие себя не могут быть рукоположены, а если совершили соответствующий акт, уже пребывая в клире, подлежат извержению из сана. Но само по себе физическое состояние скопчества, когда оно не является следствием добровольного произволения скопца, не препятствует совершению священнослужения, в чем содержится явное расхождение с нормами ветхозаветного права относительно священства.

Как писал епископ Никодим (Милаш) в своих комментариях на 1-е правило, со ссылкой на Беверегия,

«это правило издано было по делу пресвитера антиохийского Леонтия, жившего с некоей Евстолией, с которой он не был повенчан. Не желая отпустить из своего дома эту женщину и в то же время желая предохранить себя от всякого подозрения, последний сам себя оскопил. За это Евстафий Антиохийский отлучил Леонтия от священнодействования и, как председатель собора, побудил последний, по всей вероятности, восстановить старое правило о скопцах, что собор и исполнил в данном правиле»[51].

Впрочем, более корректно было бы сказать не о восстановлении «старого правила» (оно, разумеется, никогда не отменялось), а о том, что тем самым собор напомнил о необходимости неукоснительного соблюдения нормы, которая существовала в дисциплинарной практике Церкви.

2-е правило Никейского собора также посвящено теме препятствий к рукоположению, декларируя недопустимость поставления неофитов на священные степени епископов и пресвитеров, не устанавливая при этом минимально необходимого срока, который должен пройти от крещения до рукоположения. Обоснованием этого запрета посвящать неофитов является приводимое в правиле соображение: «Поелику и оглашенному потребно время, и по крещении дальнейшее испытание». Здесь же содержится цитата из 1-го послания апостола Павла к Тимофею: «Ибо ясно писание апостольское глаголющее: “не новокрещену, да не разгордевся в суд впадет, и в сеть диаволю” (1 Тим. 3: 6)».

Во 2-м, а также в 9-м правиле I Вселенского собора содержится также положение о том, что при обнаружении «душевного некоторого греха» (2-е правило) рукоположенный подлежит извержению из сана. При этом 9-е правило предусматривает предварительное испытание перед поставлением. В соответствии с 9-м правилом, не допускаются до священнослужения как те, кто были посвящены без предварительного испытания, так и те, кто был рукоположен хотя бы и после исповедания своих грехов, но когда, вопреки установленному порядку, лица, решающие вопрос о поставлении, пренебрегли этим обстоятельством. Мотивируется такая строгость ясным и очевидным соображением: «Ибо кафолическая Церковь непременно требует непорочности», подразумевается в данном случае – от клириков.

10-е правило I Вселенского собора, составленное в дополнение предыдущего, касается самого тяжкого греха – отпадения от Церкви или отречения от Христа, квалифицируя его как совершенно непреодолимое препятствие к рукоположению: «Аще которые из падших произведены в клир, по неведению, или со сведением произведших: сие не ослабляет силы правила церковнаго. Ибо таковые, по дознании, извергаются от священного чина».

Тему 3-го и 17-го правил I Вселенского собора составляет образ жизни клириков. Во избежание соблазна, 3-е правило возбраняет вдовым или неженатым клирикам держать у себя дома посторонних женщин.

В 17-м правиле осуждается любостяжание и лихоимство и содержится категорический запрет клирикам заниматься ростовщичеством под угрозой извержения из сана: «Аще кто, после сего определения, обрящется взимающий рост с данного в заем, или иной оборот дающий сему делу, или половинного роста требующий, или нечто иное вымышляющий ради постыдной корысти, таковый был извергаем из клира, и чужд духовного сословия».

4-е и 6-е правила I Никейского собора устанавливают порядок поставления епископов. В соответствии с этим правилом, для избрания епископа на вдовствующую кафедру собирались епископы области по приглашению митрополита, который, очевидно, и председательствовал на избирательном соборе; отсутствующие должны были подать свое мнение письменно. Этот канон возлагает также на митрополита утверждение избранных. Хотя термин «митрополит» впервые упоминается в канонах Никейского собора, но по существу дела церковный статус митрополита был тем же, что и «первого» епископа «всякого народа» по терминологии 34-го Апостольского правила. Зонара в толковании на 34-е Апостольское правило называет первенствующих епископов «архиереями митрополии», а митрополиями на административном языке Римской империи именовались центры провинций (по-гречески – епархий). Этимология слова «митрополит» связана с тем, что столичный город провинции именовался город-мать (по-гречески – митер-полис), отсюда и митрополит. В подтверждение того, что первые епископы на языке 34-го Апостольского правила – то же, что митрополиты, можно сослаться на текст 9-го правила Антиохийского собора, содержательно почти идентичного 34-му Апостольскому, только вместо «первого епископа» в нем говорится уже о митрополите.

Титул митрополита упоминается также в 6-м и 7-м правилах. В 6-м правиле отцы собора с особой категоричностью подтверждают, что избрание епископа не может состояться без согласия митрополита. В этом правиле предусматривался порядок, согласно которому, если при избрании епископа обнаружатся разногласия, дело решается большинством голосов: «…аще кто, без соизволения митрополита, поставлен будет епископом, о таковом великий собор определил, что он не должен быти епископом. Аще же общее всех избрание будет благословно, и согласно с правилом церковным, но два или три, по собственному любопрению, будут оному прекословити: до превозмогает мнение большаго числа избирающих».

Но главная тема 6-го правила, равно как и 7-го, связана с диптихом первенствующих престолов Вселенской Церкви. 6-е правило настаивает на неприкосновенности преимуществ Александрийских епископов: «Да хранятся древние обычаи, принятые в Египте и в Ливии, и в Пентаполе, дабы Александрийский епископ имел власть над всеми сими… Подобно и в Антиохии, и в иных областях да сохраняются преимущества Церквей». Известный русский канонист Н.А. Заозерский находил тут свидетельство того, что

«законодатель оставил неприкосновенным древнее синодально-примасское устройство всюду, где оно уже образовалось и имело свое прошлое; примас оставался с прежним своим значением во всем своем округе; следовательно, синодально-митрополитское устройство вводилось как новая централизующая церковное управление организация только в качестве дополнения прежде существовавшего устройства, а отнюдь не как заменяющая его форма»[52].

На деле, однако, права Александрийского епископа в эпоху I Никейского собора были именно правами митрополита, несмотря на всю обширность его области, ибо между Александрийским епископом и епископами других городов Египта, Ливии, и Пентаполя не было посредствующих инстанций[53]. Что же касается особого авторитета Александрийского престола, то его нельзя выводить из прав примаса и сводить к этим правам. Высокий авторитет кафедры святого Марка распространялся на всю Вселенскую Церковь. Поэтому то обстоятельство, что Александрийские епископы выделялись из ряда прочих митрополитов, не может быть использовано как аргумент в доказательство того, что они были главами Церкви, включавшей в себя уже в IV столетии несколько митрополий.

8-е и 19-е правила устанавливают порядок присоединения к Православной Церкви клириков и мирян из ересей и расколов. В 8-м правиле признается действительность рукоположений у кафар (новациан). Согласно 8-му правилу, новацианское духовенство принимается в Церковь в сущем сане через возложение рук. Иначе судили отцы Никейского собора о еретиках-павлианах – последователях Павла Самосатского. 19-е правило собора, не признавая действительности их крещения, требует вновь крестить «бывших павлиан», «прибегнувших к кафолической Церкви». Но правилом не исключалась возможность после крещения рукополагать тех павлианских клириков, которые не имеют по своим нравственным качествам препятствий для поставления.

11-й и 12-й каноны также посвящены теме церковных прещений. В 11-м правиле предусмотрено отлучение от церковного общения падших, «отступивших от веры не по принуждению, или не по причине отъятия имений, или опасности». Собор предписал не допускать их до причащения в течение 12 лет, которые разделены были на три ступени. 12-е правило собора предусматривает отлучение от причастия особой категории падших – «отложивших воинские поясы, но потом, аки псы, на свою блевотину возвратившихся». Причиной составления этого правила стало то обстоятельство, что во времена гонений, начатых Диоклетианом, непременным условием принятия на военную службу было отречение от Христа. Таким образом, не сама по себе воинская служба подлежит, согласно этому правилу, осуждению, но сопровождавшие ее условия, связанные с принуждением христиан к вероотступничеству.

13-е правило требует непременно причащать кающихся грешников, находящихся при смерти, однако если они выздоравливали после причащения святых таин, то должны были возобновлять покаянное делание, начиная с той ступени, на которой застала их угрожавшая смертью болезнь.

14-е правило касается епитимии для падших из числа оглашенных, но не крещеных. Эта епитимия для них ограничивается, согласно этому правилу, тремя годами пребывания на ступени «слушающих Писания», после чего они возвращаются в чин оглашенных со всеми теми правами, которые у них были до отпадения.

В 15-м правиле воспрещаются не санкционированные законной церковной властью переходы епископов, пресвитеров и диаконов из одного города в другой. 16-е правило воспрещает епископам принимать пресвитеров, диаконов и всех вообще клириков, самовольно оставивших свои Церкви. Совершаемые над таковыми клириками рукоположения собор признает недействительными.

18-е правило воспрещает диаконам преподавать святые дары пресвитерам и причащаться прежде епископов и пресвитеров, а также сидеть в церкви за богослужением посреди пресвитеров. Издание этого правила вызвано было тем, что некоторые диаконы, являясь ближайшими помощниками епископов, занимавших самое высокое положение в Церкви, например Римского или Александрийского, в отдельных случаях мнили себя стоящими иерархически выше пресвитеров и даже епископов, занимавших менее значительные кафедры. Правило пресекает такие поползновения, указывая диаконам, что они во всех случаях занимают положение в Церкви ниже пресвитерского.

 
На соборе предлагалось также издать правило, запрещающее брачное сожительство клирикам. Тогда слово взял епископ из Египта Пафнутий. «Называя брак честным и сожитие с собственной женой – целомудрием, он советовал собору не постановлять такого закона, ибо трудно переносить это. Такой закон и для них, и для жен их, может быть, сделается причиной нецеломудрия… И это предложил Пафнутий, сам, – по замечанию Созомена, – никогда не испытавший брачного согласия. Собор одобрил его совет»[54]. Таким образом, предложение о введении обязательного целибата для духовенства было отклонено. Каноны Никейского собора дают отчетливое представление о церковной дисциплине в эпоху, когда гонимая Церковь обрела свободу.

 
25 августа собор был закрыт. В этот день Константин дал прием его участникам в императорском дворце расположенной вблизи Никеи Никомидии, приуроченный к празднованию 20-летнего юбилея правления. По описанию Евсевия Кесарийского, присутствовавшего в пиршественной палате, «это событие» было

«выше всякого описания. Дорифоры и гоплиты с обнаженными мечами стояли вокруг царского дворца и охраняли его входы. Служители Божии безбоязненно проходили между ними и достигали внутренних покоев василевса. Потом одни из них возлегли вместе с василевсом, а другие разместились на скамьях по обеим сторонам палаты. Казалось, что это был образ царства Христова, и случившееся походило на сон, а не на действительность»[55].

Этот сон оказался настолько притягательным для некоторых из погрузившихся в него, что они оказались способными поступиться своими религиозными убеждениями ради того только, чтобы не просыпаться и не видеть возврата печальной яви, в которой бы император, имперские власти и «гоплиты с обнаженными мечами» больше не защищали их.

Борьба за православный Никейский символ, последовавшая за Никейским собором, оттого оказалась столь затяжной, столь отягощенной сложными перипетиями, что не один раз в ход шли компромиссы, принципиально недопустимые в богословии, как, впрочем, и в иных сферах жизни, например в науке, когда речь идет не об интересах – их можно примирить, – а об истине.

Промысл Божий, однако, и после 325 года в конце концов вручал меч государственной власти императорам, единомысленным с православными епископами, и тогда созывались соборы, отвергавшие лжеучения, возобладавшие благодаря покровительству еретичествовавших правителей.

На приеме в честь участников Вселенского собора святой Константин назвал себя епископом внешних дел Церкви. Как пишет Евсевий Кесарийский,

«угощая… епископов, Константин справедливо сказал, что и сам он епископ (приводим собственные его слова, произнесенные при нас): “Только вы – епископы внутренних дел Церкви, а меня можно назвать поставленным от Бога епископом дел внешних”»[56].

По меткому замечанию В.В. Болотова,

«это была скорее шутка, любезность, чем серьезная программа церковной политики… Смысл этих слов находят темным. Лучший комментатор их… Евсевий, а по его мнению, из этого принципа вытекали попечения Константина о том, чтобы руководить, насколько от него зависело, всех подданных по пути спасения – его законодательство, направленное к ограничению языческого богослужения… Таким образом, епископат Константина простирался на всех его подданных, как язычников, так и христиан… епископ внешних дел ограничивал свободу языческого культа – и созывал соборы и принимал живое участие в них»[57].

Иными словами, под внешним епископством подразумевалось лишь содействие Церкви в ее служении, но вовсе не принадлежность в каком бы то ни было виде к священству, тем более что, когда были сказаны эти слова, Константин не был еще и крещен, так что экклезиологически и канонически он находился вне Церкви.

 
Собор, созванный святым императором Константином в Никее, вошел в историю Церкви как I Вселенский собор. Потом состоялось еще шесть таких соборов, которым Церковь усваивает самый высокий авторитет, принимая их постановления за непогрешимые, признавая в их оросах аутентичное богодухновенное изложение догматов, преподанных в самом Откровении. И среди всех Вселенских соборов самым значимым по своим последствиям, определившим ход церковной и мировой истории, стал I Никейский.

(Продолжение следует)

Протоиерей Владислав Цыпин

[1] Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина // Евсевий Кесарийский. Похвала Константину. Жизнь Константина. М., 1996. С. 86.
[2] Там же. С. 86–87.
[3] Там же. С. 88.
[4] Там же. С. 88–89.
[5] Там же. С. 89.
[6] Там же. С. 91.
[7] Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. М., 1994. Т. 2. С. 400.
[8] Евсевий Памфил. Церковная история. М., 1993. С. 361–362.
[9] Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 2. С. 404.
[10] Там же. С. 416.
[11] Сократ Схоластик. Церковная история. М., 1996. С. 14.
[12] Феодорит. Церковная история. М., 1993. С. 26.
[13] Там же.
[14] Там же.
[15] Сократ Схоластик. Церковная история. С. 10.
[16] Там же.
[17] Там же. С. 11–12.
[18] Феодорит. Церковная история. С. 36.
[19] Там же.
[20] Там же.
[21] Там же. С. 36–37.
[22] Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. С. 94.
[23] Там же. С. 95.
[24] Там же.
[25] Там же. С. 97.
[26] Там же. С. 96.
[27] Там же. С. 98.
[28] Асмус В., протоиерей. Деяния Вселенских соборов // Вселенские соборы
[29] Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. М., 1994. Т. 3. С. 27.
[30] Там же. С. 24.
[31] Феодорит. Церковная история. С. 39.
[32] Сократ Схоластик. Церковная история. С. 19.
[33] Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. С. 106.
[34] Там же. С. 107–108.
[35] Там же. С. 108.
[36] Феодорит. Церковная история. С. 50.
[37] Деяния Вселенских соборов. Т. 1. Казань, 1910. С. 69–70.
[38] Феодорит. Церковная история. С. 44.
[39] Там же.
[40] См.: Duchesne L. La question de la paqueau consile de Nicee // Revue des questions historiques. T. XXVIII. 1880. P. 5–42.
[41] См.: Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 2. С. 428–451.
[42] Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. С. 110–111.
[43] Вестник Западно-Европейского Патриаршего Экзархата. 1983. № 113. С. 257.
[44] См.: Правила Православной Церкви с толкованиями Никодима, епископа Далматинско-Истрийского. Издание Троице-Сергиевой лавры, 1996. Т. 1. С. 65–66.
[45]Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 2. С. 428–451.
[46] Вестник Западно-Европейского Патриаршего Экзархата. 1983. № 113. С. 258.
[47] См.: Богословские труды. Сборник 7. М., 1971. С. 207.
[48] Вестник Западно-Европейского Патриаршего Экзархата. 1983. № 113. С. 261.
[49] Эрмий Созомен Соломанский. Церковная история. СПб., 1851. С. 73.
[50] Там же.
[51] Правила Православной Церкви с толкованиями Никодима, епископа Далматинско-Истрийского. С. 173–174.
[52] Заозерский Н.А. О церковной власти. Сергиев посад, 1894. С. 233.
[53] Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период первых четырех Вселенских соборов. Ярославль, 1908. С. 360.
[54] Эрмий Созомен Соломанский. Церковная история. С. 74.
[55] Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. С. 109.
[56] Там же. С. 152.
[57] Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 3. С. 50–51.

 
Протоиерей Владислав Цыпин "Святой император Константин и его эпоха". Часть 2
21 февраля 2011 года - pravoslavie.ru/arhiv/44877.htm

Сайт «Православие.Ру» продолжает публикацию фрагментов новой книги церковного историка и канониста протоиерея Владислава Цыпина «История Европы дохристианской и христианской»
1-ый Вселенский Собор собрал "епископ внешних дел Церкви" - Протоиерей Владислав Цыпин «Святой император Константин и его эпоха». Часть 2
1-ый Вселенский Собор собрал в Никее святой император Константин - "епископ внешних дел Церкви"

 

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в сети:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента

 

Юлиан Отступник: провалившийся опыт реставрации язычества

 

Протоиерей Владислав Цыпин

Флавий Клавдий Юлиан (331-363) (Юлиан Отступник) - Жизнь и дела римского императора (361-363)
Флавий Клавдий Юлиан (331-363) (Юлиан Отступник) - Римский император (361-363)

 
Флавий Клавдий Юлиан родился в 331 году. Его дедом был император Констанций Хлор, а отцом единокровный брат святого Константина – родившийся от Феодоры Юлий Констанций. Он был третьим сыном в семье отца. Свою мать, азиатскую гречанку Василину, Юлиан потерял на первом месяце жизни, а когда ему исполнилось 6 лет, его отец, вместе с другими потомками Констанция I от Феодоры, обвиненными в отравлении Константина Великого, погиб в резне, учиненной ради того, чтобы обеспечить преемство власти родным сыновьям умершего императора. Убит был и старший брат Юлиана – сын первой жены Юлия Констанция Галлы. Уцелели лишь Юлиан, пощаженный ради своего младенческого возраста, его единокровный брат Галл, который по своей болезненности не подавал надежд дожить до взрослых лет, и их двоюродный брат Непоциан – сын их тетки Евтропии, в ту пору тоже еще ребенок.

Впечатления от этой резни, запомнившиеся мальчику потому ли, что он был ее свидетелем, или потому, что он узнал о ней из рассказов очевидцев, травмировали его сознание: с одной стороны, побуждали к более раннему, чем это обыкновенно бывает, осмыслению мрачной и трагической изнанки жизни, а с другой – сообщали его характеру возбудимость и нервность, доходившую до истеричности, и неустойчивость. Он рано понял, в сколь опасной обстановке он живет, как легко он может стать жертвой придворных интриг или, еще вернее, подозрительности своего дяди. И такое существование под Дамокловым мечом научило его скрытности и притворству, а еще оно способствовало развитию в нем склонности и способности к размышлениям о жизни и смерти, о вечности, пробуждало интерес к философии и богословию, к чтению серьезных книг, тем более что увлеченность книжными занятиями, не вполне уместная для человека, который по праву рождения призывался к делам военным и правительственным, отвлекала его дядю Констанция от опасений получить в лице племянника конкурента, претендующего на верховную власть.

Первое время после резни Юлиан вместе с братом Галлом, здоровье которого поправилось, жил вблизи Константинополя, в Никомидии, и общее руководство его воспитанием осуществлял епископ этого города Евсевий, виднейший деятель арианской партии. Своего рода гувернером мальчика был евнух Мардоний, по происхождению скиф, хорошо образованный крещеный христианин, но при этом большой любитель языческой древности. Евсевий и Мардоний руководили чтением любознательного подростка, и он основательно изучал как священные книги (под руководством крайнего арианина Аэция, прозванного «безбожником», к которому, едва ли не единственному из христиан, он сохранил благожелательное отношение, когда стал императором) и труды греческих философов и поэтов, став знатоком классической литературы и философии. При этом его образование было подчеркнуто эллинским: латинский язык он знал, но не столь хорошо, как греческий, который был для него, в отличие от старших членов его семьи, родным.

Юлиан и Галл были крещены в детстве, раньше, чем было принято тогда, раньше их дяди Констанция, который, хотя и близко к сердцу принимал церковные дела, оставался, подобно своему отцу, некрещеным почти до конца жизни. Но вошедший в историю с прозвищем Отступника, Ренегата, Юлиан, похоже, уже в отроческие годы возымел предубеждение против христианства. Этому способствовали дух противления, который выработался в нем под влиянием трагических обстоятельств, сложившихся вокруг него, а также невысокие моральные качества епископа Евсевия, которого он близко наблюдал и об участии которого в устранении отца и родственников (Евсевий был главным лжесвидетелем по обвинению жертв расправы в отравлении императора Константина) был осведомлен. Обладая рано приобретенной проницательностью, выработанной и усугубленной внутренним отчуждением от окружавшей его среды, Юлиан научился скрывать свои мысли и чувства, в особенности затаенную мстительную враждебность к дяде, лично пощадившего его, но бывшего главным виновником гибели его отца. При многих своих пороках Констанций был убежденным и ревностным христианином, хотя и еретического направления, и уже из этого обстоятельства в душе Юлиана могла зародиться антипатия к христианству, столь неудачно представленному в лице дяди.

После смерти Евсевия в 344 году Галл и Юлиан были отправлены в своего рода ссылку: их поместили во дворце бывших царей Каппадокии в Макелле, расположенной близ Кесарии. Хотя братья жили там в обстановке, соответствующей их высокому положению, но Юлиан замечал, как он писал об этом впоследствии, что они окружены соглядатаями и шпионами, по большей части евнухами, бдительно наблюдавшими за их поведением, за их поступками, подслушивавшими их разговоры, – обстановка, развивавшая склонность к скрытности, притворству и лицемерию, ставшими условиями выживания. Окружение Юлиана и Галла составляли в основном христиане арианского толка; общение с ними раздражало юношу, настраивало его на скептическое отношение к христианству, но он аккуратно скрывал свои чувства и мысли, часто приходил в церковь для участия в богослужении, строго соблюдал посты и даже, как и его брат, был посвящен в чтецы.

У Констанция не было сына, поэтому он с тревогой задумывался о наследнике; между тем опасности, угрожавшие империи по периметру ее границ, протянувшихся по обширным пространствам Евразии и Африки, побуждали императора, ставшего после убийства его брата Константа и устранения узурпаторов, единодержавцем, постоянно перемещаться с востока на запад и с севера на юг на огромные расстояния. С точки зрения военного управления, командующие войсками в разных частях империи должны были обладать властью самостоятельно принимать решения, выходящие за рамки компетенции обычных генералов, иначе говоря, существовала насущная потребность в призвании соправителя, поставленного в подчиненное положение к императору, но наделенного полномочиями, возвышающимися над теми, которые могут принадлежать частным лицам. В 350 году Констанций, с немалыми опасениями и колебаниями, поставил цезарем своего племянника Галла, назначив ему резиденцией Антиохию. Из этого назначения произошла благоприятная перемена и для Юлиана. 19-летний юноша был вызван из Каппадокии и водворен в императорский дворец в Константинополе. Здесь юноша мог продолжать и свое образование. Опасаясь языческих соблазнов для своего племянника, Констанций избрал ему в учители ритора Экеболия, который, однако, не удовлетворял взыскательного и придирчивого ученика, уже в ту пору склонявшегося к язычеству, тем, что его лекции и беседы состояли, как впоследствии выразился сам Юлиан, из «поношения богов». Запретный плод языческого эллинизма представлялся Юлиану все более сладким.

В столице он был вовлечен в широкий круг знакомств, в том числе и с высокопоставленными сановниками и военачальниками. Подозрительный Констанций стал опасаться, как бы результатом этих контактов племянника не стал заговор, поэтому он велел ему удалиться в город, в котором он провел свое детство, – в Никомидию, а там в ту пору давал уроки риторики знаменитый ученый и эрудит, великолепный знаток классической древности и учитель красноречия Либаний. Поскольку он оставался язычником, Юлиану, желавшему стать его учеником, предусмотрительный Констанций запретил брать у него уроки, но Юлиан, пообещав дяде не общаться с опасным профессором, нашел выход: «За большие деньги он нанял человека, которому поручил записывать лекции Либания, а потом тайком изучал их. Либаний впоследствии говорил, что Юлиан усвоил его учение гораздо лучше, чем те, кто его слушал»[1].

Когда до Констанция дошли сведения о дружбе Юлиана с язычниками, Юлиан коротко постригся и сбрил бороду (в ту пору длинные волосы и борода служили атрибутами философов – знатоков и почитателей философской классики) и стал вести аскетическую жизнь, чтобы подчеркнуть свою приверженность христианству и даже склонность к монашеству – у него это получалось тем естественнее, что он действительно испытывал внутреннее расположение к аскезе.

Экзальтированный юноша, умевший скрывать свои действительные чувства, стремился к приобретению экстремального мистического опыта. И нечто подобное он пережил во время поездки в Эфес, где он общался с неоплатониками Евсевием, учеником Ямвлиха Эдесием и Максимом, который, принадлежа к вульгарному направлению неоплатонизма, знаменит был как знаток магии, мантики и теургии. Философ Евсевий предостерегал Юлиана от сближения с ним, но его рассказ об одной из ловких проделок Максима, которым он хотел отвадить юношу от близкого знакомства с ним, заинтриговал впечатлительного Юлиана. Евсевий наставлял его: «Необходимо беречься шарлатанов, к числу которых принадлежит Максим. Мы однажды… вошли вместе с Максимом в храм. Здесь между прочим Максим сказал нам, что статуя одной богини будет улыбаться и смотреть, как живая. Максим заметил, что он может сделать еще больше, и в ту же минуту факел, находившийся в руках богини, ярко запылал»[2]. Рассказанный для того, чтобы оттолкнуть от желания общаться с трюкачом, случай этот, наоборот, только побудил Юлиана ближе сойтись с Максимом, и тот произвел на него неизгладимое впечатление. У Юлиана осталось убеждение, что под руководством этого теурга он имел экстатический опыт, опыт реального общения с миром богов. Вероятно, именно тогда, во время поездки в Эфес, Юлиан окончательно осознал себя отпавшим от христианства, но он умело скрывал свои убеждения от дяди.

Устранение и убийство Галла по приказу императора поставило в смертельно опасное положение его младшего брата. Юлиана срочно доставили в Медиолан, где тогда находился Констанций, и в течение семи месяцев он содержался под домашним арестом, против него велось следствие, которое легко могло закончиться казнью. Но Юлиана выручила императрица Евсевия. Она посоветовала мужу освободить юношу, не причастного ни к какому заговору, и позволить ему продолжить образование уже в Афинах. Юлиан провел там несколько месяцев, слушая лекции знаменитых профессоров – знатоков классической философии и литературы, остававшихся язычниками. Впоследствии он тепло вспоминал о времени, проведенном в этом городе, в котором повсюду были следы классической древности, «о садах, об афинском предместье, о миртовых аллеях и о домике Сократа»[3]. Там он, как считает большинство историков и биографов Юлиана, «был посвящен элевсинским иерофантом (жрецом) в элевсинские мистерии. Это было, по словам Буасье, как бы крещением новообращенного»[4], иными словами, ритуальным актом отпадения от христианской Церкви. В Афинах Юлиан познакомился с обучавшимися там же выходцами из христианских семей Каппадокии, ставшими впоследствии вселенскими учителями Церкви, – Василием Великим и Григорием Богословом.

Святой Григорий, вспоминая свое знакомство с Юлианом, набросал его выразительный портрет: «По мне, не предвещали ничего доброго: шея нетвердая; плечи движущиеся и выравнивающиеся; глаза беглые, наглые и свирепые; ноги, не стоящие твердо, но сгибающиеся; нос, выражающий дерзость и презрительность; черты лица смешные и то же выражающие; смех громкий и неумеренный; наклонение и откидывание назад головы без всякой причины; речь медленная и прерывистая; вопросы беспорядочные и несвязные; ответы ничем не лучшие, смешиваемые один с другим, нетвердые, не подчиненные правилам… Тогда же, как увидел это, сказал я: “Какое зло воспитывает Римская империя!” – и, предрекши, желал быть ложным прорицателем»[5].

Юлиан и сам был писатель и в памфлете «Мисопогон» («Ненавистник бороды»), написанном уже в бытность императором, предлагает читателю ироничный, хотя при этом и нацеленный на самооправдание и даже самовозвеличивание автопортрет, рисуясь и стилизуя себя под философа-киника: «Природа не дала мне ни большой красоты, ни величественности, ни привлекательности, и я по своей нелюдимости прибавил еще эту большую бороду как бы назло природе, что она не дала мне красоты. И вот в ней разводится вошь, что в лесу звери, и я испытываю то неудобство, что не могу свободно ни есть, ни пить из опасения захватить волосы вместе с пищей… Но у меня не только длинная борода, я мало ухаживаю и за головой, редко стригусь и обрезываю ногти, и руки мои часто запачканы чернилами… Я непривлекателен и в образе жизни: по моей грубости, не хожу в театр, а по моей необразованности, не допускаю во дворце представлений, кроме новогодних… Я не люблю цирковых представлений… В моей частной жизни я провожу бессонные ночи на подстилке из соломы и довольствуюсь скромной пищей, едва утоляющей голод. С детских лет я веду войну с моим желудком и не позволяю ему наполняться пищей»[6].

Апологет Юлиана Аммиан Марцеллин так описывает его внешний вид: «Среднего роста; волосы на голове очень гладкие, тонкие и мягкие; густая, подстриженная клином борода; глаза очень приятные, полные огня и выдававшие тонкий ум; красиво искривленные брови; прямой нос; рот несколько крупноватый, с отвисшей нижней губой; толстый и крутой затылок; сильные широкие плечи; от головы и до пяток сложение вполне пропорциональное, почему и был он силен и быстр в беге»[7].

Когда Юлиану исполнилось 23 года, Констанций вызвал его из Афин к себе в Медиолан, удостоил титула цезаря, женил на своей сестре Елене и отправил правителем в Галлию. Сознавая свою неподготовленность к новой для него роли командующего и администратора, он сказал тогда со свойственным ему полупритворным самоуничижением: «Это не мое дело, седло надели на корову!»[8] Он опасался, что таким образом дядя хочет поскорее избавиться от него, что он готовит ему участь его старшего брата Галла, но, быстро усвоив азы военной науки и одержав ряд побед над германцами, он почувствовал себя увереннее и там уже, приблизив к себе людей надежных, перед ними не скрывал своего паганизма. Местом своей резиденции в Галлии Юлиан избрал Лютецию Паризиев, или Париж. Он жил там во дворце, построенном его дедом императором Констанцием Хлором, на левом берегу Сены, соединенном с центральной частью города, расположенной на острове, деревянным мостом.

Между тем император Констанций готовился на восточной границе к войне с Ираном. Войск, расквартированных в Азии, не хватало для успеха кампании, и в январе 360 года Констанций отправил к цезарю Юлиану трибуна Деценция с требованием забрать воинов, причем из самых боеспособных частей: вспомогательные отряды галлов, батавов и герулов и еще по 300 солдат из каждого легиона. В результате вооруженные силы, находившиеся под командованием Юлиана, сокращались вдвое. Имелось, однако, обстоятельство, затруднявшее выполнение требования императора: Юлиан уже обещал солдатам вспомогательных частей – германцам и галлам – не отправлять их на Восток, откуда они имели мало надежды возвратиться к своим семьям.

Когда расквартированные в Паризии и ее окрестностях войска узнали о предстоящем походе, вспыхнул бунт. В ночное время воины с оружием в руках окружили дворец и потребовали, чтобы цезарь вышел к ним. На рассвете он появился перед ними, а они приветствовали его как августа и императора. Напрасно Юлиан пытался их успокоить и отговорить от замышляемого переворота, обещая договориться с Констанцием о том, чтобы их оставили на родине. «Крики, раздававшиеся со всех сторон, стали после этого, – по словам Марцеллина, – еще громче; единое воодушевление овладело всеми, и среди неистовых возгласов, к которым примешивались брань и упреки, цезарь вынужден был уступить. Его поставили на щит из тех, которые носят пехотинцы, и подняли высоко. Раздался единодушный крик, в котором Юлиан был провозглашен августом. Требовали диадему, и на его заявление, что такой он никогда не имел, – какого-нибудь шейного или головного украшения его супруги. На его замечание, что женское украшение было бы неподходящей приметой… стали искать конской фалеры… Но когда он отверг и это как неподобающее, то некто, по имени Мавр… сорвал с себя цепь, которую носил как знаменосец, и дерзко возложил ее на голову Юлиана. Чувствуя шаткость своего положения… Юлиан обещал всем солдатам по пяти золотых и по фунту серебра»[9].

Рубикон был перейден. Колебавшийся при начале бунта, Юлиан присоединился к мятежникам и совершил акт узурпации верховной власти, или, как это принято было тогда называть, стал тираном. Но, оставаясь в неуверенности и тревоге за исход затеянного предприятия, он еще надеялся договориться с Констанцием о разделе власти и поэтому отправил ему письмо, в котором оправдывался и одновременно выставлял требования и условия: «Прими благожелательно справедливые условия, которые я предлагаю, и признай, что это будет на пользу как Римскому государству, так и нам самим, которые связаны между собою единством крови и высотою верховного сана… Назначение префектов… будет делом твоего милостивого усмотрения; назначение же остальных гражданских чиновников и офицеров армии правильно будет предоставить мне, как и прием людей в мою свиту… Вот что, однако, позволю себе заявить без малейшего колебания: галлы, пострадавшие от продолжительных тревог и испытавшие много тягчайших бедствий, не будут в состоянии ни по своей воле, ни по принуждению поставлять рекрутов в далекие чужие земли… не подобает вызывать отсюда вспомогательные отряды для борьбы с парфянскими племенами, когда до сих пор не устранена здесь угроза варварских нашествий»[10].

Когда это письмо было доставлено в Кесарию Каппадокийскую к Констанцию, он пришел в негодование и собирался немедленно двинуть армию на Запад против Юлиана, но перед лицом угрозы со стороны Ирана ограничился тем, что велел своему посланнику квестору Леоне передать Юлиану, что он ни при каких обстоятельствах не признает учиненный им государственный переворот и советует Юлиану, если он дорожит жизнью своей собственной и своих близких, и впредь довольствоваться саном цезаря. Послание было зачитано с трибунала перед войсками, собравшимися на плацу. В ответ на услышанное солдатами предложение Юлиану остаться цезарем раздались гневные крики: «Август Юлиан, ты избранник провинциалов, солдат, государства»[11]. Юлиан отправил Леону назад с ответным посланием, в котором настаивал на необратимости своего избрания августом.

В ноябре 360 года Юлиан во Вьенне праздновал пятилетие своего правления. «Теперь, – по словам Аммиана Марцеллина, – он стал появляться в великолепной диадеме, блиставшей драгоценными камнями, тогда как в начале своего принципата надевал простой венец и скорее походил на ксистарха (судью на состязаниях. – прот. В.Ц.) в пурпуре, чем на императора. В это время он отправил в Рим останки своей покойной жены Елены для погребения вблизи города на Номентинской дороге, где была похоронена также ее сестра Константа, жена Галла»[12]. Раннее вдовство, похоже, не тяготило Юлиана, он не вступал больше в брак, и конечно, не от верности памяти великодушно отданной ему в жены дочери святого Константина. Аммиан Марцеллин воздал Юлиану хвалу за его целомудренную жизнь: он «после смерти своей супруги не знал больше никогда никакой любви. В полном цвете своей юности он с такой заботой сохранял себя от этой страсти, что даже ближайшие люди из прислуги не имели даже подозрения о каких бы то ни было его увлечениях»[13].

Провозглашенный августом в ходе военного мятежа, Юлиан не сразу обнаружил свои действительные религиозные взгляды, опасаясь реакции легионеров-христиан. 6 января 361 года, в праздник Богоявления, он присутствовал за богослужением, но уже «летом 361 года он писал… своему другу философу Максиму: “Мы служим богам открыто, сопутствующее мне войско предано их культу. Мы публично приносим в жертву быков и многими гекатомбами воздаем богам благодарность”»[14]. Большинство офицеров и солдат составляли, очевидно, язычники или люди, равнодушные к религии.

Понимая неизбежность вооруженной борьбы с Констанцием, Юлиан решил воспользоваться тем обстоятельством, что азиатская армия была скована боевыми действиями на Востоке и он легко мог занять дунайские и балканские провинции. Прежде чем выступить в поход на Иллирик, он решил привести подчиненные ему войска к присяге на верность лично ему. «Солдаты, – как пишет Марцеллин, – приблизив мечи к своим шеям, клялись по формуле со страшными заклятиями переносить за него всякие беды до последнего издыхания, если того потребует необходимость; после солдат офицеры и все ближайшие к государю чины клялись ему в верности с подобными религиозными обрядами»[15]. Лишь префект претория Небридий отказался принести присягу, и Юлиан отпустил его к себе на родину в Этрурию.

Тем временем Констанций, находясь в Антиохии, а потом в Эдессе, вел подготовку к войне на два фронта: с персами, собиравшимися с приходом весеннего тепла вновь вторгнуться в пределы Римской империи, и с узурпатором Юлианом. Он принял решение вначале попытаться договориться с персами о перемирии и только потом обрушиться на Юлиана, но, узнав о стремительном и беспрепятственном продвижении армии Юлиана на Балканы, Констанций вынужден был немедленно двинуть подчиненные ему войска навстречу тирану.

В походе он, ранее отличавшийся железным здоровьем, внезапно заболел. Продолжая путь на запад и остановившись в Тарсе, Констанций страдал от лихорадки, которая стремительно усиливалась. «Жар был так велик, что нельзя было дотронуться до его тела, пылавшего, как жаровня. Лекарства не действовали; чувствуя себя при последнем издыхании, он оплакивал свой конец и, будучи еще в полном сознании, назначил, как говорят, Юлиана преемником своей власти. Затем он замолчал, начался предсмертный хрип, душа, готовая покинуть тело, долго боролась со смертью, и он умер 5 октября»[16] 361 года.

Весть о кончине Констанция застала Юлиана в Наисе, родном городе его дяди святого Константина. Смерть Констанция избавила империю от гражданской войны. Во главе армии Юлиан вступил в Константинополь. Народ встречал его кто с искренним, а кто с притворным ликованием. 11 декабря 361 года сенат приветствовал Юлиана как августа и императора. Вступив в Константинополь и овладев верховной властью в империи, Юлиан принял участие в погребении своего дяди и предшественника Констанция в церкви 12 апостолов, облаченный в траурные одежды, которые он повелел надеть и всем жителям столицы. И это был, очевидно, последний раз, когда он присутствовал за богослужением в христианском храме.

Первым делом Юлиан распорядился образовать трибунал во главе с назначенным им префектом претория Секундом Саллюстием для производства следствия по обвинению в преступлениях тех приближенных к Констанцию сановников, которые действовали против него или против его брата Галла, или обвиненных в иных государственных преступлениях. Трибунал заседал в Халкидоне. По его приговору, как пишет Аммиан Марцеллин, «бывший имперский агент Аподемий, который… усердно старался погубить Сильвана и Галла, и нотарий Павел, по прозвищу Катена… были сожжены живыми… Кроме этих лиц, был приговорен к смертной казни Евсевий, который состоял начальником опочивальни Констанция. То был гордый и жестокий человек»[17]. Одобряя эти смертные приговоры, почитатель Юлиана Марцеллин выражает, однако, сожаление о казни комита государственного казначейства Урсула: его смерть «оплакивала… сама Справедливость, обличая императора», которому он в прошлом оказал ряд услуг, «в несправедливости»[18]. К смертной казни были приговорены и другие высокопоставленные чиновники: бывшие магистры оффиций Палладий и Флоренций, префект претория Тавр, комит императорской казны Евагрий, заведующий дворцом Сатурнин, нотарий Пирин. Приговоренный заочно к смерти бывший префект претория Флоренций скрывался, пока не дождался смерти Юлиана.

Затем император произвел новые назначения, значительно сократив придворные штаты и уменьшив расходы на содержание двора. В связи с этим Марцеллин рассказывает о таком эпизоде: «Юлиан приказал позвать брадобрея постричь ему волосы. К нему вошел какой-то парадно одетый господин. Увидев его, Юлиан изумился и сказал: “Я приказал позвать не придворного кассира, а брадобрея”. На вопрос императора о том, какое вознаграждение он получает за свое ремесло, последовал ответ: по двадцати рационов хлеба ежедневно, столько же рационов фуража для лошадей, так называемый capita, большой годичный оклад, а кроме того много богатых подачек. Обратив на это внимание, Юлиан отправил в отставку всех таких людей, а также поваров и других подобных… как людей, мало ему нужных, и разрешил им идти, куда хотят»[19].

Но главная забота Юлиана была не о сокращении расходов казны, а о религиозной революции, или, если угодно, контрреволюции. Он стремился вернуть язычеству господствующий статус в империи. «Хотя Юлиан, – по словам Аммиана Марцеллина, – с раннего детства был склонен к почитанию богов и по мере того, как он мужал, в нем становилась все сильнее эта потребность, из-за разных опасений он отправлял относящиеся к богопочитанию культы по возможности в глубочайшей тайне. Когда же исчезли всякие препятствия, и он видел, что настало время, когда он может свободно осуществлять свои желания, он раскрыл тайну своего сердца и издал ясные и определенные указы, разрешавшие открыть храмы, приносить жертвы и восстановить культы богов»[20].

На кого мог опереться Юлиан в осуществлении задуманного им плана возрождения язычества? К середине IV столетия число христиан, возросшее за время правления христианских императоров, все еще значительно уступало числу язычников. Язычники явно преобладали в сельской местности, потому их и стали называть pagani, в то время как среди горожан Азии и Сирии, Египта и Африки, Балкан и Италии, от которых в гораздо большей степени зависел ход дел в государстве, чем от крестьян, христиане составляли уже большинство. Правда, существовали и относительно влиятельные языческие круги, на которые можно было попытаться опереться реставратору официального языческого культа: римские сенаторы, интеллигенция в грекоязычной части империи, с особым блеском представленная профессурой высшей школы в Афинах, – корпоративная сплоченность этого круга сделала его закрытым для христиан, хотя среди афинских студентов, судя по обучавшимся там великим каппадокийцам Василию Великому и Григорию Богослову, да и по самому Юлиану, который, занимаясь в этой школе, носил еще маску христианина, было немало христиан.

Языческие увлечения Юлиана носили черты, не способствовавшие успеху его предприятия. Традиционная римская религия, официальный культ Римской республики, который грел души сенаторов и других «стародумов» Рима, закоснелых в своей приверженности старине, питавшей их патриотизм, ставший, впрочем, в мировой империи, в которую вырос Рим, провинциальным и региональным, был чужд Юлиану, так что в Риме, и даже среди римских язычников, он не сумел снискать популярность. В этом отношении характерен такой эпизод. Когда Юлиан вступил на стезю мятежа против Констанция и фактически уже овладел Западом, он «послал в сенат резкую обличительную речь против него, в которой поносил его и расписывал его недостатки. Когда Тертулл, бывший в ту пору префектом города, читал ее в курии, высшая знать, – как пишет Марцеллин, – выразила свое благородство верным и благожелательным отношением к императору: раздался общий единодушный возглас: “Просим уважения к тому, кто тебя возвысил”»[21].

Сам Юлиан называл усвоенные им религиозные взгляды эллинизмом. Не с его ли легкой руки эллинами стали называть язычников, так что даже после заимствования этого слова с его новым значением в славянский язык, в древнерусских памятниках «еллинами» именуются уже язычники отнюдь не эллинского происхождения, а, например, самоеды, или ненцы русского Севера, и эта терминологическая традиция просуществовала по существу дела до рубежа XVIII–XIX веков – до начала освободительной борьбы греков против османского ига, которая велась под двумя знаменами – защиты Православия и возрождения эллинизма; в таком сочетании эллинизм мыслился уже не как религиозный, а как национально-культурный феномен, каковым он и был изначально. Именно тогда греки Эллады перестали называть себя ромеями, как они делали это на протяжении полутора тысячелетий: новая столица империи названа была новым Римом, она воздвигалась святым Константином как оплот христианства, оттого со временем слово «римлянин» (romanus, переделанное в результате языковой эллинизации столицы в греческое ромеос – ромей) стало обозначать христианина византийского обряда, затем, после раскола 1054 года, православного, в противоположность католику, но также язычнику, еврею или мусульманину.

В основе антихристианских убеждений Юлиана лежали три «кита»:

  1. эстетический пассеизм – увлечение красотой античного искусства и, как он это воображал, языческого культа, о котором он судил, скорее всего, по книгам, а не по наблюдениям над его жалкими рудиментами, сохранившимися во времена Констанция, когда этот культ, оставаясь легальным, пребывал в опале;
  2. декадентское любопытство к тайнам оккультной практики и
  3. глубокий интерес к неоплатонической философии.

Свое мировоззрение и свои верования Юлиан выразил в словах, произнесенных им на поле битвы после смертельного ранения: «Слишком рано, друзья мои, пришло для меня время уйти из жизни, которую я, как честный должник, рад отдать требующей ее назад природе. Не горюю я и не скорблю, как можно думать, потому что я проникнут общим убеждением философов, что дух много выше тела, и представляю себе, что всякое отделение лучшего элемента от худшего должно внушать радость, а не скорбь. Я верю и в то, что боги небесные даровали смерть некоторым благочестивым людям как высшую награду. И мне дан этот дар – я в этом уверен, – чтобы я не изнемог под бременем страшных затруднений, не унизился и не пал»[22].

Слова эти, действительно, были созвучны идеям философов, но не близки сердцам простых людей, застрявших в языческих суевериях. Участвуя в языческих молебствиях и совершая жертвоприношения богам, они помышляли не столько о смерти и вечной жизни, сколько о своих земных заботах, надеясь на помощь богов в житейских попечениях. Да и оккультные опыты, которые манили страстное воображение императора, язычникам из народа представлялись опасным колдовством, прибегать к которому дерзали лишь немногие из них, когда их изводила ненависть к недругам или безответная любовная страсть. Даже раздосадованные потерей прежних доходов и униженные своим изгойством жрецы плохо понимали императора-идеалиста, когда он требовал от них религиозной ревности, бескорыстия и жертвенного служения бедным и больным, словно он так и остался христианином, или, как он сам любил выражаться, галилеянином, а не вернулся к вере отцов, не предполагавшей ни бескорыстия, ни жертвенности, ни тем более милосердия и благотворительности.

В осуществлении своей грандиозной и безнадежной программы религиозной реставрации Юлиан мог опереться разве только на не особенно влиятельных философов и ученых, вроде Либания. При этом Юлиану доставало здравого смысла, чтобы, пользуясь властью, не прибегать к прямому насилию над христианами. Он знал, что ответом на прежние гонения были мученичество и исповедничество христиан и умножение числа последователей Галилеянина, как он обыкновенно презрительно именовал Спасителя. Миланский эдикт, а следовательно, и провозглашенная им свобода вероисповедания при нем оставались в силах: «Пусть, – говорил он, – галилеяне веруют в своих мертвецов, мы не будем силой привлекать их к культу богов»[23]. Ученик блаженного Августина Павел Орозий в связи с этим заметил: «Преследуя христианскую религию скорее хитростью, нежели открытым насилием, он старался побуждать людей больше наградами к тому, чтобы те отвергли Христа и приняли культ идолов, нежели принуждать пытками»[24].

Юлиан, правда, прибег к ряду административных мер в пользу языческого культа и в ущерб христианам. Христианских клириков он лишил привилегий, предоставленных им ранее святым Константином и Констанцием; языческие в прошлом храмы, переданные христианам и перестроенные в церкви, Юлиан возвращал язычникам; во многих случаях на христианские общины возлагалась обязанность компенсировать материальные потери, понесенные язычниками в результате изъятия у них храмов, особенно часто к таким компенсациям суды приговаривали те общины, которые владели земельными участками, ранее принадлежавшими языческим храмам. Жрецы, при Констанции прозябавшие в бедности, возрадовались об умножении своих доходов, но ответного энтузиазма и ревности, на которые рассчитывал Юлиан, он от них не дождался.

Еще более удручала его религиозная холодность профанов, иными словами, народа. Когда в Антиохии совершалось празднование в честь Аполлона, Юлиан, в ту пору имевший там свою резиденцию, рано утром отправился в загородную Дафну, где находилось главное святилище этого божества. Он надеялся увидеть там «торжественное собрание народа для жертвоприношений, но вместо этого встретил одного только жреца, несшего гуся. Юлиан спросил, какая жертва будет приноситься? Жрец ответил: “Я от себя несу гуся”. “А народу почему нет?” Жрец объяснил, что народ не находит нужным тратиться на жертвы. Юлиан вследствие этого корил антиохийцев. Он говорил: “Я полагал, что каждая фила… принесет по белому быку, или, по крайней мере, весь город представит одного быка”. Антиохийцы за это отплатили ему двустишием: “Белые быки приветствуют Юлиана; если он победит персов, то белым быкам житья не будет”»[25]. Как видно из этого эпизода, язычники с иронией относились к императору-единоверцу.

Пылкий ревнитель языческого культа, он сам любил подводить жертвенное животное к алтарю, подносить дрова к костру, изучать внутренности закланных быков или баранов, пытаясь обнаружить в них тайные указания на волю богов. Наблюдая такой его неумеренный неофитский энтузиазм, народ прозвал его «вомолохом» (составлено из двух слов: арамейского вомо – «жертвенник» и греческого лох – «воинский отряд»). Это была презрительная кличка малоимущего и нищего сброда, который во время жертвоприношений стекался к алтарю, чтобы полакомиться кусками жертвенного мяса.

Одной из репрессивных мер, предпринятых Юлианом против христиан, было увольнение их из армии и с государственных должностей. Он находил для этой меры не чуждое издевки благовидное основание: «Тем, кто не хотел отречься от христианства и приносить жертвы идолам, Юлиан, – по словам Сократа Схоластика, – запретил служить в придворном войске. Христианам не позволялось также быть начальниками провинций – потому, говорил он, что закон повелевает им не употреблять меча для наказания людей, заслуживших своими преступлениями смерть. Многих располагал он к приношению жертв ласками и подарками, и тут-то, как в горниле, открылось перед всеми, кто был истинный христианин и кто мнимый. Христиане в смысле собственном охотно снимали с себя пояс, соглашаясь лучше претерпеть все, чем отречься от Христа»[26]. Чистка армии от христиан при нем, однако, далеко не была доведена до конца, вероятно, потому, что в противном случае армия осталась бы обезглавленной и сильно поредевшей.

Еще одной административной мерой против христиан был изданный 17 июня 362 года эдикт, запретивший христианам преподавать риторику и грамматику. Эту акцию находил несправедливой и такой поклонник Юлиана, как Аммиан Марцеллин. «Изданные им указы… – писал он, – были вообще хороши, за исключением немногих. Так, например, было жестоко то, что он запретил преподавательскую деятельность исповедовавшим христианскую религию риторам и грамматикам, если они не перейдут к почитанию богов»[27]. Предлог к дискриминации Юлиан находил в том, что, как он писал, «правильное преподавание заключается не в складной речи и красивых словах, а в том, чтобы учитель обладал здравым расположением мыслей и имел верные понятия о добре и зле, о благородных и постыдных вещах… Разве, по воззрениям Гомера, Гесиода, Демосфена, Геродота, Фукидида, Исократа и Лисия, боги не являются творцами всякого знания? Разве они не считали себя жрецами: одни – Гермеса, другие – муз? Я находил бы нелепым, чтобы те, которые объясняют указанных писателей, позволяли себе отвергать чтимых ими богов. Я не требую, чтобы они переменили свои воззрения перед слушателями, но предоставляю на их свободный выбор: или не преподавать то, что не считают серьезным, или, если желают продолжить преподавание, должны, прежде всего, собственным примером убедить слушателей, что Гомер, Гесиод и другие, которых они толкуют и которых обвиняют в нечестии и заблуждении по отношению к богам, на самом деле не таковы»[28]. По словам Орозия, «почти все те, кого касались предписания эдикта, предпочитали покидать службу, нежели оставлять веру»[29]. Оставлявшим преподавание риторам Юлиан предлагал идти в церкви галилеян «объяснять Матфея и Луку»[30].

Своеобразной акций, нацеленной на причинение вреда ненавистной ему Церкви, была та, за которую его трудно укорять в попрании справедливости. В самом начале своего правления Юлиан даровал амнистию всем осужденным по обвинениям в церковных преступлениях. Ею воспользовались как православные никейцы, так и крайние ариане, вроде Аэция, одинаково преследовавшиеся при Констанции. Аэций, в прошлом учитель Юлиана, был, пожалуй, единственным вернувшимся из ссылки «галилеянином», которого император приблизил к себе. Юлиан вернул епископов из изгнания вовсе не ради справедливости или по гуманным соображениям, а чтобы и таким образом нанести урон Церкви. Об этом откровенно пишет почитатель и единомышленник Юлиана Марцеллин: «Он созвал во дворец пребывавших в раздоре между собой христианских епископов вместе с народом, раздираемым ересями, и дружественно увещевал их, чтобы они предали забвению свои распри и каждый, беспрепятственно и не навлекая тем на себя опасности, отправлял свою религию. Он выставлял этот пункт с тем большей настойчивостью в расчете, что, когда свобода увеличит раздоры и несогласия, можно будет не опасаться единодушного настроения черни. Он знал по опыту, что дикие звери не проявляют такой ярости к людям, как большинство христиан в своих разномыслиях»[31].

Эдикт об амнистии христиан был опубликован в Александрии 9 февраля 362 года, и уже 21 февраля святитель Афанасий вернулся из укрытия в свой город. Кафедра его к тому времени была уже освобождена от ее захватчика Георгия. Ненавидевшие его местные язычники учинили над ним расправу сразу после того, как узнали о смерти покровительствовавшего ему Констанция. Убийству Георгия предшествовала казнь дукса Египта Артемия и еще нескольких высокопоставленных местных чиновников и офицеров. Арианин Георгий, по словам Марцеллина, неоднократно «уязвлял» александрийцев «своим змеиным жалом. Сын шерстобитного мастера из киликийского города Епифании, он возвысился на горе многим… и был назначен епископом Александрии, города, который нередко без повода со стороны и без достаточных оснований приходит в бурное волнение… Для этих горячих голов Георгий сам по себе явился сильным возбудительным средством. Перед Констанцием… он оговаривал многих, будто они не повинуются его приказаниям, и, забыв о своем призвании, которое повелевает ему только кротость и справедливость, он опустился до смертоносной дерзости доносчика… К этим злым делам он прибавил еще одно… Когда он… с большой, по обычаю, свитой проходил мимо великолепного храма Гения, то… воскликнул: “Долго ли будет еще стоять эта гробница?” Эти слова поразили многих как удар грома. Стали бояться, как бы Георгий не предал разрушению и этот храм… И вот когда неожиданно пришло радостное известие о смерти Артемия, вся чернь в возбуждении… устремилась с ужасным криком в дом Георгия. Его вытащили, подвергли всякого рода истязаниям, волокли по земле и до смерти затоптали ногами. Вместе с ним были убиты начальник монетного двора Драконтий и некто Диодор, имевший звание комита, – их волокли по улицам, связав ноги веревками… Бесчеловечная толпа возложила растерзанные трупы убитых на верблюдов, отвезла их на берег моря и, предав немедленно огню, бросила в море пепел… Когда этих несчастных вели на страшную казнь, их могли бы защитить христиане, если бы ненависть к Георгию не была всеобщей»[32].

Александрийские христиане с ликованием встретили своего предстоятеля Афанасия. Ближе ознакомившись с положением церковных дел в Александрии, он созвал в августе 362 года собор, в котором приняли участие 22 епископа: помимо старых никейцев, это были также единомышленники Василия Анкирского – сторонники учения о подобии Сына Отцу по сущности. На соборе решался вопрос о присоединении к кафолической Церкви бывших ариан. Принято было решение о том, что условием евхаристического общения с ними должно стать исповедание ими Никейского символа и анафематствование тех, которые признают Духа Святого творением. На соборе было выявлено, что древние учили о божестве Духа одинаково с божеством Сына, и правильность этого учения собор подтвердил в противоположность как крайним арианам, отрицавшим божество Духа, равно как и божество Сына, так и умеренным арианам, которые отвергали полноту божества в Сыне и в Святом Духе. Анафема Александрийского собора нацелена была и против так называемых пневматомахов, или духоборов, среди которых особым авторитетом пользовался в ту пору Евстафий Севастийский. Признавая полноту божества в Сыне, пневматомахи приписывали Святому Духу тварную природу.

Александрийский собор констатировал зарождение новой, уже христологической ереси, связанной с именем епископа Лаодикийского Аполлинария, который превратно учил о воплощении, отрицая присутствие во Христе человеческого ума, или духа, считая, что он замещен в Нем Божественным Логосом. Собор противопоставил этой ереси учение о том, что в воплощении Сын Божий принял не только человеческое тело, но и разумную душу.

Самой болезненной проблемой, стоявшей перед отцами Александрийского собора, было разделение между двумя православными общинами в Антиохии. После низложения с Антиохийской кафедры святого Евстафия в 330 году там сложилась малочисленная община, верная своему изгнанному епископу. В течение десятилетий она находилась под управлением пресвитеров. Ко времени Александрийского собора во главе антиохийских «евстафиан» стоял пресвитер Павлин. После удаления из Антиохии в 361 году святого Мелетия, в юрисдикции которого было большинство местных христиан – как тяготевших к Православию омиусиан, так и умеренных ариан, – среди них произошло разделение: ариане признали своим епископом поставленного вместо святого Мелетия Евзоия, а никейцы и сблизившиеся с ними омиусиане составили отдельную общину, собиравшуюся на богослужение в так называемой церкви «старого города». Казалось бы, евстафиане и очистившиеся от арианского балласта мелетиане в этих условиях должны были установить евхаристическое общение и соединиться в единую общину, но этого не произошло. По словам В.В. Болотова, «евстафиане не хотели признать Мелетия, как запятнавшего себя общением с арианами, законным преемником Евстафия и своим епископом и вообще к мелетианам относились сухо, с гордостью лиц, никогда не имевших общения с арианами. Нашелся и догматический предлог для этого разделения. Евстафиане говорили об одной “ипостасис” в Боге и тем навлекали на себя подозрение в савеллианстве. Мелетиане признавали в Боге три “ипостасис”, и евстафиане, не различавшие “ипостасис” от “усиа”, усматривали в этом остаток арианской закваски в последователях Мелетия»[33]. Это расхождение в богословской терминологии стало одним из предметов богословствования Александрийского собора. Святитель Афанасий, ранее также отождествлявший термины «ипостась» и «усиа» и потому избегавший формулы о «трех ипостасях», на Александрийском соборе нашел вполне приемлемым употребление этой формулы при условии признания Никейского символа, закрывавшего лазейку для арианской интерпретации тринитарной терминологии. И эта его позиция была одобрена собором.

Для примирения двух православных общин в Антиохию собором была направлена делегация во главе с западным епископом Евсевием Веркельским, которому предстояло возвращение из ссылки на родину, в Италию. Между тем Евсевия с его делегацией опередил еще один западный епископ, Люцифер Каралльский, по характеристике В.В. Болотова, «пылкий ревнитель, смелый в действиях и голова не из светлых»[34]. Он «усмотрел в “трис ипостасис” мелетиан, которые для него были, понятно, tres substantiae, след арианства, стал решительно на сторону евстафиан и Павлина рукоположил во епископа»[35]. После того как во главе евстафианской общины встал епископ, они уже решительно не хотели объединяться с мелетианами, но и мелетиане не были готовы пожертвовать Мелетием ради соединения с относительно малочисленной общиной, продолжавшей подозревать их в криптоарианстве. Миссия Евсевия Веркельского оказалась не выполненной. Хотя Павлин подписал томос Александрийского собора, но примирения не состоялось. Сам же виновник срыва предполагавшегося воссоединения двух православных общин Антиохии, Люцифер, ознакомившись с решениями Александрийского собора, нашел их неприемлемыми, усмотрел в них отход от богословия Никейского собора, и впоследствии вокруг него сложилось схизматическая община люцифериан.

Между тем Афанасий Великий, вернувшись к своей пастве, приводил в порядок расстроенные дела своей Церкви. Христиане Александрии и всего Египта сплотились вокруг него. Пламенно проповедуя Христа и Его учение, святитель умел зажечь сердца не только уже обратившихся, но и бывших язычников. Когда до Юлиана дошли сведения о миссионерском успехе Афанасия, он пришел в негодование. Особое раздражение у него вызвало крещение нескольких знатных женщин. Император заявил тогда, что христианские епископы, и в том числе Афанасий, изгнанные при его предшественнике Констанции, неправильно поняли его эдикт, позволявший им вернуться из ссылки. Эдикт, утверждал он, не предусматривал возвращения их на кафедры, с которых ранее они были удалены. По словам Феодорита Кирского, Юлиан повелел не только изгнать Афанасия из Александрии, но и умертвить его. «Между тем как христиане были в страхе, Афанасий, говорят, предсказал, что эта буря скоро утихнет, и называл ее быстро разрешающеюся тучею. Впрочем, узнав, что посланные прибыли, он оставил город и, нашедши судно на берегу реки, отплыл в Фиваиду»[36]. На этот раз Афанасий провел в своем кафедральном городе восемь месяцев, оставив его 24 октября 362 года.

Юлиан не запрещал христианам исповедовать свою религию и не подвергал их репрессиям за саму веру, но убийства христиан, совершавшиеся языческой чернью, оставались безнаказанными, и в этом смысле можно считать, что при нем возобновились гонения на Церковь. Особенно много христианской крови пролито было в палестинском городе Газе. Местных христиан Евсевия, Нестава и Зенона схватили, подвергли избиениям и посадили в темницу по обвинению в том, что в предшествующее правление они разоряли языческие храмы. Собралась толпа язычников, раздались подстрекательства к убийству галилеян, и, как пишет Созомен, «убеждая друг друга – что обыкновенно бывает при возмущении черни, – они побежали в темницу и, выведши оттуда помянутых мужей, умертвили их жесточайшим образом: влачили то навзничь, то лицом книзу и ударяли о землю, а кому вздумалось, били – кто камнями, кто палками, кто чем случилось… Женщины выходили из-за станов и кололи их веретенами, а харчевники на площади то схватывали с очагов котлы горячей воды и выливали ее на мучеников, то пронзали их вертелами… Растерзав… их и разбив им головы… они вывезли их за город, куда обыкновенно бросают трупы околелых бессловесных животных, и, разведши огонь, сожгли тела их, а оставшиеся и не истребленные огнем кости перемешали с разбросанными там костями верблюдов и ослов»[37]. Но ночью одна христианка собрала кости мучеников и передала их на хранение родственнику одного из пострадавших, Зенону, впоследствии ставшему епископом и положившему эти мощи под алтарем храма.

Совершив избиение христиан, жители Газы опасались подвергнуться за свое самоуправство наказанию. Но они напрасно опасались возмездия за преступление. Юлиан обратился к газейцам с письмом, в котором обвинил начальника провинции за то, что тот «некоторых газейцев, признанных за зачинщиков возмущения и убийств… взял и держал в цепях как людей, долженствовавших получить наказание по законам. Стоило ли брать их под стражу, говорил он, что они не многим галилеянам отмстили за многие оскорбления, причиненные и им самим, и богам их?»[38]

В той же Газе и в соседнем Аскалоне толпа возбужденных язычников учинила избиение христианских священников и дев, давших обет безбрачия, после чего их тела были рассечены, их начинили ячменем и отдали на съедение свиньям. В финикийском Гелиополе фанатичный язычник вырвал кусок печени у диакона Кирилла и грыз его зубами.

Во фригийском городе Мире христиане Македоний, Феодул и Тациан ночью прокрались в языческий храм, в котором возобновились моления и жертвоприношения, и разрушили находившиеся там статуи богов. В возмездие за случившееся правитель города Амахий собирался предать смерти жителей Мира по жребию, и тогда разорители статуй, чтобы казням не подверглись невиновные люди, выдали себя в распоряжение градоначальника, а тот предложил им в возмещение совершенного преступления принести жертву богам. Христиане отказались сделать это, и тогда, как пишет Сократ, «подвергнув их всякого рода мучениям, правитель приказал наконец положить их на железные решетки, подложить под них огонь и таким образом замучить. Они же и при этом показали величайшее мужество, говоря правителю: “Если ты, Амахий, хочешь попробовать жареного мяса, то повороти нас на другой бок, чтобы для твоего вкуса мы не показались полуизжаренными”»[39].

От епископа Арефузского Марка местные власти потребовали восстановить разрушенный по его указанию при Констанции языческий храм, и, когда тот отказался сделать это, его схватили, обнажили и, намазав тело медом, выставили на солнце и для укусов кровососущих насекомых, но он остался невредим, и это обстоятельство устрашило толпу, так что издевательство было прекращено. Этот случай дал повод языческому писателю Либанию обратиться к Юлиану с ходатайством за христиан, ставших жертвами мстительных страстей черни.

Христианские кладбища подвергались разорению, а останки христиан и мощи святых – поруганию. «Были попытки уничтожить открытые мощи Иоанна Крестителя в Севастии… Череп одного замученного христианского епископа язычники привесили вместо лампады»[40].

Несмотря на свою показную снисходительность к «галилеянам», Юлиан Отступник не стеснялся прибегать к жестоким насмешкам над ними. «Однажды, – пишет В.В. Болотов, – проезжая мимо пещеры подвижника Дометия, он обратил внимание на собравшуюся около пещеры толпу христиан и, желая поиздеваться над ними, обратился к Дометию с такими словами: “Если ты желаешь спасаться, то для чего собираешь народ? Проводи жизнь уединенную”, – и приказал заложить пещеру камнями. Подвижник, таким образом, был заживо погребен в ней»[41]. По приказу императора продукты, продававшиеся на рынках Константинополя, окроплялись жертвенной кровью. Изготовленный по указанию святого Константина лабарум, представлявший крест и монограмму Спасителя, а также его изображения на воинских знаменах Юлиан велел уничтожить, заменив их древними орлами.

Христиане, веру которых Юлиан подвергал поношениям, встречаясь с ним, в иных случаях не скрывали своего к нему отношения. Сократ рассказал о том, как однажды привели к нему престарелого и слепого епископа Халкидонского Мариса, который, впрочем, был одним из видных ариан и противником святого Афанасия. Когда император приносил жертву в константинопольском храме Фортуны, Марис всенародно «высказал ему много оскорбительного, называл его нечестивым, отступником и безбожником, а тот, воздавая обидой за обиду, именовал его слепым и прибавил: “Сам Бог твой Галилеянин не исцелит тебя”… На это Марис смело отвечал царю: “Благодарю Бога, что Он лишил меня зрения и не дал видеть лица того, кто впал в такое нечестие”»[42].

Из вражды к христианам Юлиан намеревался восстановить Храм в Иерусалиме, но этот его проект был пресечен действием силы Божией. Язычник Марцеллин так писал об этом событии: Юлиан, «желая оставить для будущих веков память о своем правлении великими сооружениями, задумал восстановить славный некогда иерусалимский Храм, не жалея для этого никаких расходов… Спешное исполнение этого предприятия Юлиан поручил антиохийцу Алипию, который был до того вице-префектом Британии. Алипий усердно принялся за дело; правитель провинции… оказывал ему содействие, но страшные клубы пламени, вырывавшиеся близ фундамента, сделали это место недоступным для рабочих, так как их несколько раз обожгло. Так и прекратилось это начинание из-за упорного сопротивления стихии»[43].

Юлиан догадывался о том, что в своем предприятии по восстановлению эллинизма он сталкивается с противлением неодолимых для него сил, догадывался он и о том, что столь любезный его сердцу паганизм представлял собой труп, оживить который он не властен. Но, отличаясь настойчивостью и упрямством, он продолжал гнуть свою линию. Чтобы вдохнуть жизнь в истлевший сосуд язычества, он пытался влить новое вино в ветхие меха, заимствовав у христианской Церкви некоторые элементы ее организации. «Языческое духовенство он организовал по образцу иерархии христианской Церкви; внутренность языческих храмов, – по словам А.А. Васильева, – была устроена по образцу храмов христианских; было предписано вести в храмах беседы и читать о тайнах эллинской мудрости (сравни христианские проповеди); во время языческой службы было введено пение; от жрецов требовалась безупречная жизнь, поощрялась благотворительность; за несоблюдение религиозных требований грозили отлучением и покаянием»[44].

Жрецов Юлиан подчинил епископам, подобно тому как епископы стояли во главе христианских Церквей, хотя исконному язычеству этот институт не известен. Назначая на должность епископа некоего Феодора, он писал ему: «Я хочу поручить тебе дело и мне дорогое, и для всех весьма важное, именно – главное начальство по всем религиозным учреждениям в Азии, епископскую власть над жрецами в каждом городе и право суда над ними»[45]. Давая наставление Феодору, Юлиан стремится внушить ему чувства и мысли, заимствованные у христиан и чуждые подлинному этосу «эллинизма»: «Первое качество, какое требуется в этом положении, это мягкость, доброта и человеколюбие», – правда, лишь – и это звучит уже совсем не по-христиански – «к достойным». С горечью он сетует в этом письме на религиозное равнодушие язычников: «Видя господствующую у нас холодность по отношению к религии, я глубоко страдал при размышлении об этом. В то время как приверженцы ложных учений оказываются так ревностными, что готовы пожертвовать за свою веру жизнью, выносить всякую нужду и голод… мы же оказываем такую холодность к богам, что совсем забыли отеческие законы»[46].

Среди поставленных Юлианом жрецов были и подобные ему отступники. С одним из них, Пигасием, занимавшим ранее Троадскую церковную кафедру, Юлиан познакомился еще при Констанции, когда, находясь в пути, остановился в Троаде. В одном из своих писем он пишет: «Епископ встретил меня и, когда я пожелал осмотреть памятники города… – а это был у меня предлог для посещения священных храмов – предложил себя в проводники и повел меня повсюду… Там есть святилище Гектора, где стояла медная статуя в маленьком храме, при нем под открытым небом стояло изображение великого Ахилла… Заметив, что жертвенники еще хранят следы жертвоприношений и что статуя Гектора обильно полита благовониями, я обращаюсь к Пигасию с вопросом: “Что это? Разве троянцы приносят жертвы?” “Что же дурного, – ответил он, – если они почитают хорошего человека и своего согражданина, как и мы кланяемся своим мученикам” ”Пойдем, – сказал я, – к святилищу Афины Троянской”. Он очень охотно повел меня и открыл храм и, как бы рисуясь, с полным вниманием показал мне сохранившиеся статуи, причем не позволил себе ничего такого, что обычно делают в таких случаях эти нечестивцы: не делал знамения на нечестивом челе и не шептал про себя, как они. Ибо высшая степень богословствования у них заключается в этих двух вещах: шипеть против демонов и делать на челе крестное знамение… Я слышал… что тайно он воздавал поклонение солнцу… По моему мнению, не его только, но и других, переходящих к нам, следует принимать с честью, дабы они охотней следовали нашим призывам»[47].

Но Юлиан напрасно рассчитывал, что успеху его замысла послужат лукавые перебежчики вроде Пигасия. Есть основания предполагать, что он, не признаваясь в этом не только перед друзьями и корреспондентами, но, может быть, и самому себе, скоро после начала своего безнадежного эксперимента осознал себя банкротом. Задуманный им поход против персов, который он предпринял как будто бы из честолюбивой мечты повторить подвиг Александра Македонского, в тайниках души продиктован был стремлением к смерти. 5 марта он двинулся во главе армии из Антиохии на восток, возобновив войну, начатую Констанцием и прерванную им, когда Юлиан выступил как узурпатор. Маршрут похода проходил через Берою (современный Алеппо), в которой он на акрополе принес в жертву Зевсу белого быка, затем через Иерополис. Когда войска приблизились к Евфрату, к ним присоединились отряды арабских шейхов.

Далее армия двинулась вниз по течению Евфрата; южнее современного Багдада, где Евфрат максимально сближается с Тигром, войска преодолели разделявшее их расстояние и вышли на правый берег Тигра. Впереди высились стены персидской столицы Ктесифона. Вступив в персидские владения, римляне одержали ряд побед в стычках с противником, захватили города и крепости, взяли в плен тысячи вражеских солдат. Отступая, персы поджигали поля с поспевшей пшеницей, надеясь изнурить армию противника голодом. Подвоз продовольствия организован был плохо. Особую тревогу вызывало отсутствие вспомогательных сил, которые должен был привести армянский царь Арсак. В войсках нарастало беспокойство. «Чтобы уменьшить тревогу солдат, император, – по словам Марцеллина, – приказал вывести нескольких пленных, которые были, как и вообще все персы, тонкого сложения, да к тому же исхудали, и, оглядывая своих, сказал: “Смотрите, вы, которых делает мужами отважный дух, на безобразных и грязных козлов, которые, как мы узнали на этот раз на деле, обращаются в бегство, бросив оружие прежде, чем дело доходит до рукопашного боя”. После этих слов пленные были уведены, и он провел военный совет о положении дел»[48].

Мысль об осаде Ктесифона решено было оставить. Совет обдумывал маршрут отступления. Возвращаться тем путем, каким армия пришла в Месопотамию, было безрассудно, поскольку на пути ее следования был уничтожен хлеб и подножный корм, к тому же из-за летнего таяния снега «уровень воды в реках поднялся, и они вышли из берегов. К трудностям общего положения присоединилось и то, что в тех местах в жаркое время года все кишит роями мух и комаров, которые закрывают свет солнца днем и блистание звезд ночью»[49]. 16 июня Юлиан приказал начать отступление. Персидские полчища преследовали противника, двигавшегося вверх по течению Тигра, терзая частыми нападениями его арьергард, уничтожая отстававших воинов. Хотя в ряде стычек персы терпели поражение, они сохранили основные силы и продолжали преследовать отступающую армию.

26 июня, узнав об очередном нападении на свой арьергард, Юлиан поспешил на его выручку с небольшим отрядом телохранителей, второпях забыв надеть панцирь. Пока он наводил порядок в задних рядах, тяжелая конница персов ударила по находившимся в центре боевых порядков римским центуриям. В бой введены были слоны, самый вид и непривычный запах которых действовал на римлян устрашающе. Узнав о происходящем, император бросился в гущу сражения. Телохранители отстали от него и только кричали, чтобы он держался в стороне от толпы своих отступающих солдат, и тут, как пишет Аммиан Марцеллин, «неизвестно откуда внезапно ударило его кавалерийское копье, рассекло кожу на руке, пробило ребра и застряло в нижней части печени. Пытаясь вырвать его правой рукой, он почувствовал, что разрезал себе острым с обеих сторон лезвием жилы пальцев, и упал с лошади»[50].

Созомен, рассказывая о смерти Юлиана Отступника, писал, что он, «приготовляясь к войне с персами, грозился, что после этой войны худо будет от него Церквям, и с насмешкою говорил, что тогда не защитить их Сыну Тектонову… Получив удар, он… отчасти понял, откуда было поражение, и не совсем не разумел причину своего бедствия. Говорят, что когда рана была нанесена, он собрал с нее кровь и, как бы смотря на явившегося себе Христа и обвиняя Его в убиении себя, бросил ее на воздух»[51]. По словам блаженного Феодорита, Юлиан при этом сказал: «Ты победил, Галилеянин!»[52] Комментируя эти слова, писатель замечает: «В одно и то же время признать победу над собою и дерзнуть на богохульство? Какое безумие!»[53]. Убийцей Отступника мог быть и не перс, на этот счет существовали разные мнения, которые воспроизводит Феодорит: «Одни говорят, что поразила его невидимая сила, другие, что кто-нибудь из кочевых жителей пустыни, называемых исмаильтянами, а иные думают, что убийцею был его же воин, доведенный до отчаяния голодом и трудностью похода в пустыне»[54].

Отнесенный в лагерь, император, когда боль отступила, требовал дать ему оружие и коня, чтобы вернуться на поле битвы, но силы оставили его, и он понял, что умирает. Перед смертью он, если верить Аммиану Марцеллину, произнес пространную тираду, в которой оправдывал себя во всех своих деяниях: «Я ухожу в радостном сознании того, что, где бы ни выставляло меня государство, как властный родитель, на явные опасности, я стоял недвижимо, привыкнув одолевать бури случайностей… Я давно уже знал, что мне предстоит умереть от железа: таково было открытое мне вещее предсказание. С благодарностью склоняюсь я перед вечным Богом за то, что ухожу из мира не из-за тайных козней, не от жестокой и продолжительной болезни и не смертью осужденного на казнь, но умираю в расцвете моей славы… Как честный сын отечества, я желаю, чтобы после меня нашелся хороший правитель»[55] . Останки умершего императора были затем доставлены его старым другом и дальним родственником Прокопием в Тарс для погребения. После похорон Прокопий «исчез, и его не могли нигде найти, несмотря на самые тщательные поиски, пока он не появился вдруг, уже значительно позже, в Константинополе в пурпурной одежде императора»[56].

Юлиан «окончил жизнь… во время четвертого своего консульства, которое разделял с Саллюстием, в 26-й день месяца июня. Это был третий год его царствования, седьмой – как Констанций провозгласил его кесарем и 31-й – его жизни»[57]. Шел 363 год от Р.Х. Сеанс реанимации угасавшего язычества провалился.

Учитель Юлиана Либаний, переживший своего ученика, в надгробном слове императору горестно укорял чтимых ими богов: «Почему же, боги и демоны, вы не спасли его?.. В чем попрекнув его душу, что из поступков его не одобрив? Разве он не воздвиг жертвенников? Разве не сооружал храмов? Разве не чествовал великолепно богов, героев, эфир, небо, землю, море, источники, реки? Разве не воевал он с супротивниками вашими?»[58]. Глубокую характеристику личности и мировоззрения этого трагического неудачника предложил А.Ф. Лосев: «Юлиан, при всем своем самоутверждении, признает себя исполнителем Божией воли. Тут… у Юлиана, действительно, была некоторого рода христианская черта. Но все дело как раз в том и заключается, что самый бог-то, которому служил Юлиан, по своей внеличностной основе как раз не имеет ничего общего с христианским абсолютным персонализмом. От христианства к Юлиану перешел монотеизм, или, вернее сказать, само язычество в ту эпоху уже созрело до монотеизма. Но от язычества к Юлиану перешло обожествление природы, а заодно и обожествление героической личности человека в качестве момента, входящего в эту обожествленную природу. Вот почему этот монотеист умирает так нескромно и, даже можно сказать, надменно»[59].

Протоиерей Владислав Цыпин

Примечания

[1] Ковалев C.И. История Рима. М.; СПб., 2006. С. 804.
[2] Цит. по: Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. М., 1994. Т. 3. С. 59.
[3] Цит. по: Васильев А.А. История Византийской империи. Время до крестовых походов (до 1081 г.). СПб., 1998. С. 124.
[4] Там же. С. 125.
[5] Григорий Богослов, святитель. Собрание творений. Издание Троице-Сергиевой лавры, 1994. Т. 1. С. 134.
[6] Цит. по: Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. М., 1996. С. 90.
[7] Аммиан Марцеллин. Римская история. М., 2005. С. 362.
[8] Ковалев C.И. История Рима. С. 805.
[9] Аммиан Марцеллин. Римская история. С. 199.
[10] Там же. С. 209–210.
[11] Там же. С. 212.
[12] Там же. С. 222–223.
[13] Там же. С. 359.
[14] Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 82.
[15] Аммиан Марцеллин. Римская история. С. 229.
[16] Там же. С. 248–249.
[17] Там же. С. 259.
[18] Там же.
[19] Там же. С. 261.
[20] Там же. С. 261–262.
[21] Там же. С. 237–238.
[22] Там же. С. 357.
[23] Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 80.
[24] Павел Орозий. История против язычников. СПб., 2009. С. 479.
[25] Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 3. С. 66.
[26] Сократ Схоластик. Церковная история. М., 1996. С. 148.
[27] Аммиан Марцеллин. Римская история. С. 362.
[28] Цит. по: Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 86–87.
[29] Павел Орозий. История против язычников. С. 479.
[30] Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 87.
[31] Аммиан Марцеллин. Римская история. С. 262.
[32] Там же. С. 279–280.
[33] Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 4. С. 83–84.
[34] Там же. С. 84.
[35] Там же.
[36] Феодорит, епископ Кирский. Церковная история. М., 1993. С. 123.
[37] Эрмий Созомен Саламинский. Церковная история. СПб., 1851. С. 328.
[38] Там же. С. 330–331.
[39] Сократ Схоластик. Церковная история. С. 150.
[40] Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 3. С. 72.
[41] Там же. С. 71.
[42] Сократ Схоластик. Церковная история. С. 147–148.
[43] Аммиан Марцеллин. Римская история. С. 295.
[44] Васильев А.А. История Византийской империи. С. 126–127.
[45] Цит. по: Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 83.
[46] Там же.
[47] Там же. С. 81.
[48] Аммиан Марцеллин. Римская история. С. 346–347.
[49] Там же. С. 347.
[50] Там же. С. 355.
[51] Эрмий Созомен Саламинский. Церковная история. С. 378–379.
[52] Феодорит, епископ Кирский. Церковная история. С. 136.
[53] Там же.
[54] Там же. С. 135.
[55] Аммиан Марцеллин. Римская история. С. 357–358.
[56] Там же. С. 276.
[57] Феодорит, епископ Кирский. Церковная история. С. 157.
[58] Цит. по: Лосев А.Ф. История античной эстетики. Последние века. Кн. 1. М., 1988. С. 404–405.
[59] Там же. С. 400–401.

16 июня 2011 года - Оригинал тут: pravoslavie.ru/arhiv/47064.htm

Сайт «Православие.Ру» продолжает публикацию фрагментов новой книги церковного историка и канониста протоиерея Владислава Цыпина «История Европы дохристианской и христианской»