Максим Шевченко: Всегда ищите Смысл а не деньги

 Максим Шевченко:
Всегда ищите Смысл
(и это не деньги или иное человеческое),
- отсвет Божественного Замысла и Промысла.

Максим Шевченко
Максим Шевченко в Афгане

Продолжение, читайте интервью с начала

– Итак. «НГ-Религии» – газета о религии, которую читали с огромным интересом, на страницах которой развертывалась даже не полемика, а настоящее противостояние, широкие дискуссии, и, как нам рассказывают Ваши коллеги, газету раскупали в считанные часы, поджидая новый тираж у киосков. Как появилась газета, что стало основной идеей, как писали?

Максим Шевченко: Мы с Олегом Давыдовым переговорили: «Давай, – говорит, – сделаем приложение про религию» (тогда начались приложения в «Независимой»). Я написал заявку Третьякову, он сказал: «Это интересно. Религиозно-политическое – это оригинально».

В сентябре 96-го года я поехал в Афганистан (меня и Володю Павленко, покойного, туда командировал Третьяков), там как раз талибы взяли Кабул. Начал ездить в Чечню, как раз война заканчивалась чеченская. Делал интервью – с Басаевым, Яндарбиевым. Искал священника – отца Анатолия, пропавшего осенью 1996 года, убитого. Я нашел его могилу под Старым Ачхоем.

Началась «НГ-религии». Я помню, в моей первой редакторской передовице я написал, что исследования двадцатого века, русской судьбы и русского бунта – это важнейшее, что мы должны делать в нашей жизни. Потому что русский бунт это не бунт против обстоятельств жизни, а бунт против жизни как таковой, против навязанной нам извне реальности.

Дальше была интересная работа. Я совмещал это с командировками в зоны военных конфликтов. Много видел ужасов, страданий, безумной жестокости человеческой. Теоретически я это знал, сталкивался со всякими бандитами в 90-е годы, но систематическая жестокость и изуверства – я впервые увидел это своими глазами в Югославии.

Чеченская война не производила впечатления такого...

 

Горячие точки

 

Максим Шевченко: Всякая война жестока. Но этнические чистки, истребление населения по этническому признаку… Я об этом читал, а в Югославии я это увидел. Столь любимые нами всеми сербы… Потом я видел, как албанцы пытались дать им "обратку" после прихода KFOR. Но албанцы по сравнению с сербами были как боксеры-любители, уличные драчуны, по сравнению с профессиональными боксерами. У сербов был уже опыт шести лет непрерывной войны в Боснии, Хорватии. А албанцев с 1989 года в армию не брали.

Я помню, въехал в Косово в начале марта. До горизонта стояли столбы дыма: горели албанские дома, их были десятки, сотни. Помню здоровенного спецназовца -серба, перетянутого лентами с двумя автоматами, они ходили так, поджигали дома. Глаза закрываешь и видишь прямо как сейчас: мертвые собаки, два безумных старика албанских – старик и старуха. Глаза у них были как будто белые, пустые. Их остановили сербские полицейские, здоровенные, красивые, сильные парни, олицетворение жестокости этнической войны.

Потом я находил братские могилы расстрелянных людей, которые еще были заминированы, фотографировал это все. Помню фотографию: нашел ров, там расстреляли караван с албанскими беженцами. Собаки его разрыли. Помню, человеческая рука, объеденная до кости, а на ней часы дорогие висят. Впопыхах расстреливали, даже не ограбили. Фотографировал на берегу ручья человеческие головы отрубленные. В общем, там безумные были вещи. Пустые деревни албанские, некоторые еще были минированные. В нескольких домах лежит труп хозяина как бы лицом к телевизору. Телевизору в экран выстрелено, и труп убитый, наполовину сожженный. Таких я видел три или четыре дома в разных деревнях. Потом я понял, что они заходили, если у тебя была спутниковая тарелка, и ты смотрел иностранное TV. Убивали хозяина, плескали керосин, сжигали дома.

На Балканах было это безумие: каждый сильный там убивал слабого. Если бы у албанцев была такая же сила, они точно также могли действовать по отношению к сербам. Хорваты тоже были очень жестокие.

Самые, на мой взгляд, смиренные и несчастные были боснийцы, боснийские мусульмане, потому что это самый миролюбивый, торговый народ. У них шансов не было ни малейших, если бы к ним на помощь не пришли.

А хорваты с сербами это такие лютые звери: сильные и жестокие народы, которые имели в прошлом опыт этническо-гражданской войны. Очень воинственные, храбрые люди, и между ними непримиримая ненависть. Я был в Мостаре потом, там хорваты убивали: поставили, на западном берегу часовню, на которой написали, я своими глазами видел, «Здесь кончается Европа». Типа православные и мусульмане должны жить на восточном берегу этой реки, через которую мост.

Мост, построенный великим турецким архитектором Хайретдином– одно из чудес света, хорваты взорвали. Там ущелье глубиной метров двадцать, глубина быстротекущей воды метров семь-восемь. Быстро течет река и он без опор (!) через это ущелье длиной метров двадцать, а может и тридцать, построил мост. Хорватский спецназ взорвал этот мост в 1994-м году, когда шли бои за Мостар. Много было жестокости и свирепости.

Был Афганистан, я побывал у талибов, что позволило мне утверждать, что не надо доверять СМИ и "медиа". Пуштуны – один из самых прекрасных народов, который я видел в своей жизни. Народ-воины, храбрый народ. И талибы, конечно, это никакое не исламистское движение, это пуштунское движение, цели которого объединение и освобождение Афганистана. Очень много в руководстве Талибан было наших бывших фронтовых товарищей из фракции Хальк, которые в основном говорили по-русски. Танкисты, летчики, офицеры, все наши, все русскоговорящие. Вхожу в Министерство внутренних дел к одному мулле, который заведовал внутренними делами, он мне говорит: «О, шурави! Здравствуй, товарищ! Как там дела? Как Наташа Королева?» Потому что Наташа Королева – храбрая девушка, в 1089-м году или в 1990-м она приезжала в Афганистан, давала концерт, и очень запомнилась афганцам.

Афганистан – страна, которую просто нельзя забыть. Закрываешь глаза – четыре цвета: охра, черный, белый и лазурь, и еще огонь, если там идет какая-то война и что-то горит.

Вот так мы делали НГ-религии.

НГ-религии просто стали самодостаточным проектом, хотя формально как бы еще приложение. Это многих не устраивало. Вдруг стало ясно, что религия играет роль абсолютно иного мировоззрения, альтернативного, которое не понимают и не могут контролировать, не разбираются в этом...

 

Во всем ищите смысл!

 

- Как Вы показали значимость религиозного фактора во всех этих событиях?

Максим Шевченко: Это вопрос того, что надо писать, просто писать. Во всем, что Вы описываете – ищите смысл. Смысл не просто в том, что люди хотят денег или чего-то еще. Люди всегда хотят денег. И в Вавилоне, и в Египте, и в царстве Израилевом древнем, и в Святой Руси. Человеку человеческое. Но когда мы в событиях и делах ищем отсвета Божественного замысла и промысла, тогда мы открываем совершенно другой взгляд на историю и на культуру этого мира. Я не то чтобы особенно старался это делать. Просто я описывал жизнь религиозных организаций.

- Чем вы руководствовались в описании жизни религиозных организаций?

    Максим Шевченко: Есть два типа описания.
  1. Первое – это такое разоблачение попов, какие они все гомосексуалисты, воры, торгуют табаком.
  2. Другой тип - это, наоборот, что все что ни есть - святое.
Нет, я так полагал, что эти влиятельные общественные организации, которые отличаются тем, что они еще несут в себе сакральное смысловое содержание, можно описывать через человеческие отношения, можно анализировать их документы как политические документы.

 
Наверное, первое, что я стал анализировать – документы разных организаций как политические документы. Я стал искать. Вот, говорю, здесь есть проектное направление. Да, религиозные организации не так охотно, как политические партии, говорят о своих целях и задачах земных, но все поддается анализу. Я стал это делать.

- Как освещали конфликтные ситуации?

Максим Шевченко: Я никогда не осуждал никого, никогда не пытался никого разоблачать. И всегда мне хотелось показать, что церковь и религия – это не гробы накрашенные, показать человеческое содержание, серьезное. Мне казалось, что это важнейший мир, в котором люди живут и должны жить сами по себе, что там должна быть своя этика.

Поэтому, допустим, я защитил кочетковцев в том историческом конфликте[3]. Не потому что они мне уж так нравились. Они – либеральная интеллигенция – меня многим раздражали. Просто мне казалось, что решать какие-то вещи с помощью публичных доносов не могут себе позволить православные люди. Когда у них отобрали Сретенский монастырь, потом отобрали храм на Сретенских воротах и продолжали душить – для меня это была просто борьба за недвижимость, которая прикрывалась неким идеологическим конфликтом. Я видел не меньшее сектантство и в более ортодоксальных, якобы патриотических, православных сообществах.

Я с Бычковым вел войну, потому что мне так было мерзко, что он так мерзко писал о митрополите Кирилле. Мне казалось, что митрополит Кирилл является человеком исключительно значимым для истории русской церкви. Я впервые прочитал его выступление в сборнике, посвященном тысячелетию крещения Руси. И тогда уже это произвело впечатление, это был другой язык, другой разговор о Православии и о церкви, такой современный язык, человеческий.

Но даже дело не в этом. Мы тоже в НГ-религии писали об очень таких скользких темах, грязных темах даже. Когда в Екатеринбурге обвинили епископа Никона в гомосексуализме, когда скандал уже принял такие масштабы, что мы не могли уже этим не заняться: священники выступили с письмом с требованием его убрать из епархии, зэки на зонах отказались его принимать у себя.

Я никогда не боялся сближаться с людьми и видеть, наблюдать, как они живут. Но сближаясь и наблюдая, я оставался зачастую все равно наблюдателем в какой-то мере.

Я всегда исходил из того, что религия является способом разговора человека с не-бытием, которое он определяет как Бога, и которое он точно не знает, по отношению к которому есть только вера.

Поэтому религия здесь – важнейшее, что есть в жизни человека, важнейшее. Нет ничего более важного, чем религия. Я относился с уважением к любой религии, полагая, что все мы умрем, и суд Божий будет над всеми, над каждой душой. А там посмотрим, что будет.

Верующие люди всегда отличались и отличаются в этой жизни. Они имеют четвертое измерение, бóльшую полноту. Они грешные, как, например, Иван Грозный (один из моих любимых персонажей в русской истории). Или как Петр I – тоже был религиозный человек, кстати. Он сначала сына убил, а потом каялся и молился неделями.

То есть религия для меня - это не только этика.
Религия – это измерение истории, смыслов истории, движения истории.

Так я и делал НГ-религии. Поэтому газету обвиняли в излишней политизации, зачем, мол, политизировали религию. Но я хотел анализировать. Я ввел такие спорные универсальные термины в религиозную журналистику: клерикализм, клерикальные структуры.

Религия принадлежит, не жрецам, а людям, каждому человеку. Церковь без народа Божьего – это просто дрова, которые покрашены краской.

А если народ Божий это овцы, которые просто пасомы пастырями, то для меня это католицизм в самом худшем его выражении, тридентском, которое является просто ересью и антихристовым исповеданием, вот именно, в такой форме. При этом, говоря Вам это, я могу сказать, что католики это прекрасные люди, верующие христиане, священники, люди верующие. Но сама система организации…

- Что для вас было самым сложным в работе?

Максим Шевченко: Я учился анализировать сам, я сидел, думал, как отделить, как переписать, как написать о религии так, чтобы верующих людей не оскорблять.

Как писать о католицизме? Мы же все помним монолог Мышкина? «Уж лучше бы ты стал атеистом, чем католиком» [4]. Но я так не могу, я ж обижу многих людей: литовцев, поляков, искренне верующих людей, у которых есть это четвертое измерение – религиозное. Значит, я должен был находить язык, писать, говорить, публиковать материал об этом. А ведь о религии говорят прагматики, циники, сумасшедшие и так далее. Мне хотелось создать новый способ разговора, анализа. Можно анализировать прикладную политическую метафизику, в политическом ее измерении. Если мы это делать не будем, то просто мы не будем понимать, о чем идет речь.

- Какие еще книги стали определяющими для Вас и для НГР?

    Максим Шевченко: Три опорных точки НГ-религии – это три текста:
  1. Первый – «Три разговора о Антихристе» (Владдимира Сергеевича Соловьева), сильный документ, итог очень глубокой рефлексии русского самосознания. В его финале почти все клерикалы перешли на сторону антихриста, кроме одного старца. Соловьев о мусульманах сказал там неплохо, что они хранили печать от ада.
  2. Затем «Легенда о Великом Инквизиторе» [от лица] Ивана Карамазова, разговор Алеши с Иваном ("Братья Карамазовы" Федора Михайловича Достоевского)
  3. и «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу». Почему «Откровенных рассказов странника»? В Страннике сказано: Запала мне в душу одна мысль – услышал я, в одной книге сказали «непрестанно молитесь». Думаю, а как это так, непрестанно молиться, а когда ешь, а когда спишь? [5] А мне запало другое, слова апостола: «Мы не ищем города на земле, но вечно стяжаем Града небесного» («Града земного не имеем, Града небесного взыскуем»), поэтому мне так и книга понравилась.

Это краевые точки анализа моего самосознания и моего взгляда на природу религиозных сообществ.

Мы занимались в знаменитом anaxios[6] в Санкт-Петербургской духовной академии. Для меня тогда игнорирование епископом мнения верующих, студентов в храме при рукоположении старосты, которого студенты (прихожане) считали стукачом и недостойным сана священника, стало внутренним рубежом. Я заступился за студентов, по-моему - за соборные начала Церкви. Собственно, на анаксиосе завершились НГ-религии под моим руководством. Это достигло такого уровня конфликтности, что меня решили каким-то образом убирать из НГ-религии.

 
Как раз к этому времени я и сам устал от этого - ото всего. Работы было много, непочатый край, а все это превращалось уже в такую рутину, что мне хотелось чего-то нового. Ушел Третьяков, пришла Кошкарева, и мне на одной из планерок сказала, чтобы я написал статью о том, что Кондрусевич будет новым Папой римским.

Маразм достигал уже невероятного уровня, обострился мой конфликт там с Олегом Давыдовым, который просто стал меня выживать тогда из «Независимой газеты». Я понял, что мне это не нужно совершенно, что мне в жизни есть чем заняться, что тут я все, что мог, сделал в газете. Хотя меня отговаривали. И из патриархии некоторые люди, ко мне очень хорошо относящиеся, влиятельные, говорили: «Не уходи, это неправильно, сейчас как раз вот начнется такой карьерный расцвет невероятный». Но для меня это было уже все. Дальше уже мне не было в этом развития.

- На протяжении последних двадцати лет, опыт НГ-религии никем повторен не был. Произошло падение интереса к теме?

Максим Шевченко: Оно не произошло. Мне кажется, появились десятки очень интересных, содержательных попыток. Был интересный проект Морозова -»Метафразис». Но это была попытка бюллетеня.

Изменилась епархиальная пресса и пресса, так называемая, конфессиональная - в лучшую сторону. И я считаю, что это тоже наша заслуга, потому что я много ездил, выступал, встречался с журналистами, говорил им, что надо говорить просто человеческим языком.

 
Максим Шевченко: Вы спрашиваете: «Что такое религиозная газета?» Вот ты пиши там о политике Америки, будь при этом верующим, и у тебя будет религиозная газета. А Вы полагаете, что религиозная газета это некое такое отражение специфического психологического восприятия мира, надо писать этим слащавым сусальным языком? Обо всем можно писать, будучи верующим, давая религиозный анализ, просто анализируя экономику, политику. Вот что я, собственно, в НГ-религии делал. Я анализировал ту же самую мировую политику, философию, историю с точки зрения концепции Страшного суда, как верующий, как православный христианин. Я писал, что есть, есть Божий суд на мерзкий разврат. Это написал человек не очень религиозный, но есть Высший судья, «Он ждет, Он не доступен звону злата, и мысли и дела Он знает наперед». И я считаю, что все, что ни происходит, все определяется замыслом Божьим. Это был главный лозунг внутри меня в НГ-религии как редактора.

- А есть перспективы и религиоведческой журналистики?

Максим Шевченко: Я не верю, что религиовед может быть хорошим религиозным журналистом. Он может быть хорошим ученым, анализирующим проблематику, но здесь обязательно надо быть внутри, признавать метафизическое измерение, конечность времен. Хотя бы признавайте, что мы все умрем. Ведь основные просто светские журналисты пишут так, будто они, как куклы, будут жить вечно. Как у Стивена Кинга в его великолепном, великом романе «Темная башня» – там есть такой образ: Ролан – главный герой – попадает в иное измерение к одному из столпов, на которых луч, держащий нашу вселенную, а вокруг бродят обезумевшие роботы, которые должны были это охранять, но они уже давно сошли с ума и предназначение свое утратили.

А они бродят и как бы живут. Вот так же и вот это светское общество. Они тоже бродят, живут, как эти роботы Стивена Кинга, эти зверушки непонятные. Мы, люди верующие, принципиально иной породы, мы отличаемся. Но каждый человек может стать верующим, каждый может родиться свыше. При этом мы не лучше, наоборот, более грешны. Я грешный человек, многие тоже страстные, грешные. Но есть у нас возможность анализа, есть возможность подняться и над собой, и над историей, и над миром, посмотреть на это сверху. Это и было главной маркой НГ-религии. Все, что ни происходило, я пытался анализировать и подавать с точки зрения замысла Божьего, как я его чувствую, как я его видел, с точки зрения смысла нашей жизни, измерений вечности, преломления, неизбежного прихода антихриста, если угодно, «Трех разговоров», «Великого инквизитора» и «Откровенных рассказов странника».

- Сложилась ли сегодня православная журналистика?

Максим Шевченко: Вообще православная журналистика возникла и сложилась в конце XIX века. Православная журналистика занимается вопросами православного мироощущения, православного миросозерцания, развивая в публичном пространстве те взгляды, которые основаны на православном миросозерцании. Статьи А. Хомякова, И. Аксакова, «В тени монастырских стен» В. Розанова, «Дневник писателя» Ф. Достоевского, С. Нилус, Д. Мережковский, ранние работы – еще до революции – Сергия Страгородского, само «Религиозно-философское общество» – это были прекрасные образцы теологической журналистики.

Сегодня православная журналистика возродилась как область журналистики. Возникло несколько сильных центров публичной православной мысли, как консервативной, так и либеральной – и последователи Меня – Свято-Филаретовская школа, и консервативные – то, что происходит от Сретенского монастыря от Виталия Аверьянова: Православие.ру, Русская линия. Восходящий к Джорданвиллю «Русский паломник», труды Свято-Сергиевского института, о. Борис Бобринский, Оливье Клеман и франко-русское православие. То, что делали Сергей Чапнин с Морозовым в Метафразисе, а потом в Церковном вестнике – это все православная журналистика. Не могу не вспомнить гонимого сегодня ярчайшего человека и журналиста Константина Душенова, несмотря на несогласие со многими его мыслями, – это еще одна линия, происходящая от митр. Иоанна Ладожского и Санкт-Петербургского. Это все православная журналистика. Это интерпретация события с православной точки зрения, как кажется авторам.

Авторы постулируют: «Мы православные».

Такого разнообразия православной журналистики нет нигде – ни в Сербии, ни в Греции, ни в Америке.

Труды Патриарха Кирилла, о. Бориса Бобринского, прот. Александра Шмемана, митрополита Антония Сурожского, С.С. Аверинцева – это религиозно-богословская журналистика. В эмиграции церковно-богословская журналистика была на очень высоком уровне – журналисты полемизировали друг с другом, искали ответы, ставили проблемы.

- Что такое христианская журналистика?

Максим Шевченко: Журналистика разнообразна. Журналистика – это не нечто, что стоит над схваткой, она должна быть политической позицией, должна отражать политические взгляды – левые, правые – любые. В православную журналистику сегодня пришло много талантливых людей, много интеллектуальных. Что такое христианская журналистика? Она пишет только о жизни христианства или это то, что пишут о политике, экономике христиане? Если православные издания перестанут заниматься публицистикой, а станут заниматься анализом информационного потока, то только выиграют от этого. Если создастся группа анализа мира в ежедневном формате – это и будет православная журналистика актуальная и современная.

- Если бы вы сегодня создавали православное издание, о чем бы вы писали?

Максим Шевченко: Я бы освещал международную политику, внутреннюю политику, экономику, социальную жизнь, жизнь президента, страны, скандал вокруг Лужкова, жизнь Президента, Премьера, я бы постулировал мировоззрение, за которое я готов умереть.

Я не знаю, что такое эта призма православия. Через призму мою как православного человека – да, могу видеть мир. Это доктринерство, нет никакой призмы православия. Есть человек – православный, мусульманин, неоплатоник, стоик, буддист – человек может освещать жизнь через призму своей души. Нет другого пути, нет другой меры, кроме своей души и своей жизни, которую он платит за то, что он делает.

Если я православный, если я говорю про себя – православный, – я не придумываю, что я православный, у меня есть грехи, у меня есть заблуждения, у меня есть поиски, я не хочу ничему соответствовать, кроме слов Христа, которые я понимаю так, как я читал у Отцов Церкви. Перед Богом нет коллективного суда. Каждой умирает в одиночку и отвечает на Суде только за себя. Нельзя прийти на суд Божий, взявшись за руки.

Я старался бы постулировать то мировоззрение, которое для меня важно. Я бы писал то, что интересно читать не моим братьям по общине, по беседе, а чтобы это было массовое издание, которое интересно читать, чтобы люди воспринимали оценки, нюансы, акценты, как сам их вижу. Я бы цитировал Святых Отцов, но не употреблял бы специальных православных слов. Я бы давал анализ. Я всегда как журналист даю анализ.

- Это очень сложный и непредсказуемый формат…

Максим Шевченко: Все хотят заниматься спокойными темами, благоприятными для сознания, для внутреннего мира. К сожалению, но так оно было всегда, церковь для человека становится способом некой сублимации общественной жизни.

Религия должна быть не способом спрятаться от мира, а способом постулирования жизни. Религия – это вызов миру. Свеча зажженная не ставится под стол, она ставится на стол, чтобы светить всем. Многие приходят в религию, религиозную журналистику, в журналистику вообще, чтобы создать мир сублимированной веры, сублимированных человеческих отношений. Среди многих верующих господствует представление, что вот мы в Церкви, а за пределами границы – зло, грех, Вавилон, которые надо ненавидеть, презирать и игнорировать. Это глубокое заблуждение. Если свеча ставится под стол – в ней нет смысла, если соль теряет силу, зачем нужна эта соль? Это очень важно.

Если вы верите в то, что ваша религия, то, что является светом вашей души – это истина, ради которой стоит умереть – то смотрите смело в глаза миру и преображайте этот мир, атакуйте! Позиция верующего – это всегда позиция священной войны. Нечего прятаться за то, что у мусульман есть джихад, а все остальные – лапочки такие. Верующий должен занимать наступательную позицию.

Религиозная журналистика должна противостоять обществу потребления. Современный сатанизм – это общество потребления, превращающий человека в матрицу эмоций и психических состояний. Надо открыто выступать против ростовщичества, против ростовщического процента, который прямо запрещен в Библии. Когда православных журналист пишет об экономике, он об этом должен писать, о том, что греховно делать деньги не на труде, а на продаваемом воздухе, что это сатанизм.

Есть несколько очень важных принципов, которых надо придерживаться в публичной жизни – с кем нельзя вместе есть, что нельзя вместе пить, с кем нельзя вести бизнес – их никто не отменял. Но православные живут так, как будто этих правил нет. С одной стороны все ходят как начетчики, а с другой стороны, «надо понимать все в духе времени». Так и до браков между мужчинами может дойти. Здесь должна быть борьба, постулирование своего взгляда – вот это и есть религиозная журналистика.

Это я в «НГ-религиях» и делал, поэтому и возникал такой серьезный конфликт на страницах газеты. Я анализировал ту же мировую политику, философию, историю с точки зрения концепции Страшного суда, как верующий, православный христианин, напоминая, что есть, есть Божий суд, есть Высший судья, «Он ждет, Он не доступен звону злата, и мысли и дела Он знает наперед». Все, что происходит, определяется замыслом Божьим. Это был главный лозунг внутри меня в «НГ-религиях» как редактора.

- Существуют ли в СМИ антицерковные кампании, провокации, мифы?

Максим Шевченко: Это устоявшаяся позиция, мнение, что идет война против Церкви. Война против Церкви, конечно, ведется, но в информационном обществе информационные войны – повседневная реальность.

Но я не понимаю, почему светские СМИ должны писать о Церкви хорошо? Не пытайтесь их перевоспитать, ведите войну не через прокуратуру, не через связи, не через марши хоругвеносцев.

Создавайте медийные ресурсы. Какие массовые газеты сегодня принадлежат Церкви? Где Russian Christian Science Monitor, где Osservatore Moscovo? Что выгоднее – сражаться инструментами публичной борьбы или ходить в образе гонимого и преследуемого?

- Ваш совет тем, кто сегодня пишет о религии?

Уходите от шаблонов. Нет понятия «православный журналист», «призма православия», есть люди: Михаил, Максим, Надежда, Анна. Разные люди, разные человеческие судьбы, разное восприятие действительности. И есть интерпретации истины.

Я завершу мыслью Достоевского, которую я считаю абсолютно правильной: если однажды окажется, что истина станет против Христа, то я стану со Христом против истины. [7]

Максим Шевченко

 
 

Читайте начало интервью

 
 
Читайте также интересный материал:
Биография Максима Леонардовича Шевченко - Русский бунт только взял передышку,«русская душа» пока не утолила жажду жизни и смерти.

 
[3] В 1991 году собор Сретения Владимирской иконы Божией Матери был передан Русской Православной Церкви, приходу братства «Сретение» во главе со священником Георгием Кочетковым. В 1993 году братство было переведено в соседний храм Успения в Печатниках (на Сретенских воротах); а в Сретенском же монастыре открыто подворье Псково-Печерского монастыря.

[4] «- Как так это католичество вера нехристианская? – повернулся на стуле Иван Петрович; – а какая же?
- Нехристианская вера, во-первых! – в чрезвычайном волнении и не в меру резко заговорил опять князь: – это во-первых, а во-вторых, католичество римское даже хуже самого атеизма, таково мое мнение. Да! таково мое мнение! Атеизм только проповедует нуль, [3] В 1991 году собор Сретения Владимирской иконы Божией Матери был передан Русской Православной Церкви, приходу братства «Сретение» во главе со священником Георгием Кочетковым. В 1993 году братство было переведено в соседний храм Успения в Печатниках (на Сретенских воротах); а в Сретенском же монастыре открыто подворье Псково-Печерского монастыря.

[4] «- Как так это католичество вера нехристианская? – повернулся на стуле Иван Петрович; – а какая же?
- Нехристианская вера, во-первых! – в чрезвычайном волнении и не в меру резко заговорил оа католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас! Это мое личное и давнишнее убеждение, и оно меня самого измучило… Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти церковь не устоит на земле, и кричит: Non possumus! По-моему, римский католицизм даже и не вера, а решительно продолжение Западной Римской империи, и в нем все подчинено этой мысли, начиная с веры. Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор все так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, все, все променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму? Атеизм от них вышел, из самого римского католичества! Атеизм, прежде всего, с них самих начался: могли ли они веровать себе сами? Он укрепился из отвращения к ним; он порождение их лжи и бессилия духовного! Атеизм! у нас не веруют еще только сословия исключительные, как великолепно выразился намедни Евгений Павлович, корень потерявшие; а там уже страшные массы самого народа начинают не веровать, – прежде от тьмы и от лжи, а теперь уже из фанатизма, из ненависти к церкви и ко христианству!»

Ф.М. Достоевский. Идиот.

[5] «Читали Апостол из послания к Солунянам, зачало 273, в котором сказано: непрестанно молитеся. Сие изречение особенно вперилось в ум мой, и начал я думать, как же можно беспрестанно молиться, когда необходимо нужно каждому человеку и в других делах упражняться для поддерживания своей жизни?» "Откровенные рассказ странника духовному своему отцу".

[6] Конфликт в Санкт-Петербургской семинарии в 2000 году. Студенты были против рукоположения во священный сан однокурсника, пребывавшего с ними в конфликте, и не примирившимся перед хиротонией. Во время совершения Таинства рукоположения в тот момент, когда хор поет «Аксиос» (Достоин!), студенты провозгласили «Анаксиос» (Недостоин!»). Конфликт получил широкую огласку в СМИ.

[7] Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной» Ф.М. Достоевский. Письмо Н.Д. Фонвизиной, февраль 1854 г.

 

Портал «Православие и мир» продолжает путешествие по закулисью религиозной журналистики. Идея серии бесед принадлежит публицисту Марии Свешниковой, исполнение – редактору портала Анне Даниловой.
 
Когда спрашиваешь мэтров религиозной журналистики о самом ярком и влиятельном издании за последние двадцать лет – слышишь практически неизменный ответ: «НГ-Религии» Максима Шевченко. Полемичная и яркая газета, ее читали, ее ждали, ее обсуждали. Тема религии в одночасье из узкой, второстепенной темы, задвинутой в глубины раздела «Общество», вышла на первые полосы федеральных СМИ. Оказалось, что религиозные проблемы, конфликты, события можно и нужно обсуждать, что они определяют многие политические и геополитические события, что религия может быть в сердце повестки дня. Успех «НГ-религий» на сегодняшний не повторен.
 
В надежде хоть отчасти разгадать секрет «НГР» я составила длинный список вопросов Максиму Шевченко. Я шла на интервью со слабой, но надеждой, услышать рассказ о секретах ремесла. Но Шевченко оказалось невозможным говорить о теории журналистики. Задаешь вопросы про концепции, форматы, жанры, даты – а он рассказывает про Чечню, Сербию, басков и … Христа. Многие ли готовы писать так, пропуская через себя. Для него журналистика – это не ремесло, не подача темы и верстка – это жизнь, прожитая, прочувствованная, продуманная – без черновиков, сразу набело.
Анна Данилова

 
«Православие и мир», 25 ноября 2010, pravmir.ru/maksim-shevchenko-vo-vsem-smysl
С Максимом Леонардовичем Шевченко беседовала редактор портала «ПравМир» Анна Данилова:

"С ним оказалось невозможно говорить о теории журналистики. Задаешь вопросы про концепции, форматы, жанры, даты – а он рассказывает про Чечню, Сербию, басков и ... Христа...
Для него журналистика – это не ремесло, не подача темы и верстка – это жизнь, прожитая, прочувствованная, продуманная – без черновиков, сразу набело.
Он настолько поглощен жизнью, прочувствованным, увиденным и понятым или непонятым, что говорить о теории религиозной журналистики ему, как видно, очень скучно."

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента!

Методики Александра Драгункина

Методика эффективного изучения английского языка Александра Драгункина

 

Вопросы-ответы за месяц