Максим Шевченко - о молодости и своем пути

 

Я попал в народную массу.
Получил навык странствий, навык бродяжничества...

 
Псково-Печерский монастырь – это отец Адриан, о. Зинон (я с ним, правда, не встречался), вся эта атмосфера…

Косьба в Псково-Печерском монастыре, фото 1988 года

- Максим Леонардович, как, у кого вы учились журналистике, учились писать?

Максим Шевченко: Журналистике я учился у Александра Иоильевича Огородникова. Он вышел из тюрьмы в 1987-м году, я познакомился с ним в 1988-м году зимой. Александр Иоильевич – настоящий исповедник. Он сразу произвел на меня огромное впечатление, можно сказать системообразующее. Под его влиянием я пришел в церковь. Он страдал за веру христианскую, подвергался пыткам, мучениям и не отказался от своего исповедания веры. Как и всякий человек, он страстен, грешен, я грешен, безусловно, гораздо больше чем он, но особая печать судьбы, которая лежала на нем, меня поразила…

Александр Огородников сыграл огромную роль в моей жизни… Я тогда стал ездить по монастырям.

Погибший в 1989 году отец Рафаил, брат Александра Иоильевича ОгородниковаУ него (Александра Иоильевича Огородникова) брат – о. Рафаил – был монахом в Псково-Печерском монастыре, погиб в 1989 году. Он был автогонщиком до принятия сана, разбился насмерть, когда ехал из Москвы в Печоры Псковские.

Тогда еще не было такого ажиотажа как сейчас, и в монастыри очень мало народа ездило. Была и интеллигенция, рафинированная, православно-патриотическая, и были простые русские крестьяне. Помню, как приходили к старцу Иоанну (Крестьянкину) с самыми бытовыми вопросами, например, спросить насчет коровы.

Я попал в народную массу. Получил навык странствий, навык бродяжничества: просто сесть на поезд, выйти на дорогу, поднять руку. Много путешествовал автостопом и просто ходил по стране от Москвы до Сибири, до Байкала, по Западной Европе, по северу очень любил тоже путешествовать. Когда ты едешь один и вверяешь себя воле Божией, то поневоле становишься верующим.

- И так вы приходите работать к Александру Огородникову …

Максим Шевченко: Я не могу сказать, что я прихожу работать, потому что это был один из вариантов развлечения … Это был совершенно новый тип знания, новый тип видения мира. Люди, с которыми я общался, были очень интересными.

- И вместе вы стали издавать «Вестник христианской демократии»

Максим Шевченко: Мы стали делать газету: из скучной партийной газетки – литературную культурно-содержательную газету. Как мне кажется, газета была неплохая.

Там я научился журналистике, научился писать. Съездил в 1991-м году в Литву, встретился с архиепископом Хризостомом, сделал большое интервью с отцом Альфонсасом Сваринскасом, который 25 лет почти просидел в лагерях, он был тогда канцлер курии литовской. Съездил в литовские сельские районы, говорил с местными епископами, жившими в деревянных сельских домах.

Помню, мужик корову доит, спрашиваю: «А где мне найти епископа?» Он говорит: «Сейчас, секундочку». И выходит уже в католическом епископском облачении. «Это вот я, здравствуйте!» Я так смутился…

- Как на вас повлияли те встречи?

Максим Шевченко: Тогда я понял: религиозный мир открыт, и он скрывает в себе невероятные тайны и бесконечное количество человеческих судеб. Это мир полный чудес. Я тогда принял, что в этом мире все возможно. Любая сказка, все, что мы мыслим и представляем – все реально. И поэтому я очень благодарен тому, что тогда это случилось в моей жизни.

- А интерес к Востоку, к арабской культуре – откуда? Вы слушали лекции на факультете МГУ Институт стран Азии и Африки – почему?

Максим Шевченко: Да, в 1990 году я пошел на курсы «Практическое востоковедение» в Институт стран Азии и Африки. Почему? А у человека прямая линия судьбы разве? Человек должен в 17 лет понимать, что он уже вступил на окончательную линию своей жизни? В 19 я понял, что не инженер и занялся культурной проблематикой, культурными вопросами, литературой и так далее.

Я часто ездил в Тутаев. Очень любил храм (не на том берегу, а на нашем), где отец Николай служил.

Там я однажды зашел в книжный магазинчик и купил томик (помните, академические издания в советское время были), Аль-Маари – слепого сирийского поэта, девятого века. Там были прекрасные переводы Арсения Тарковского. Это меня толкнуло на путь изучения арабской поэтики, культуры и всего, что связано с историей арабского, исламо-христианского миропонимания.

Аль-Маари – один из самых великих поэтов в истории человечества, его труд «Послание о царстве прощения», как известно и доказано, вдохновлял Данте. Данте владел арабским языком и читал эту работу, и его структура «Божественной комедии» во многом восходит к Аль-Маари. Стихи поражали, и переводы Арсения Тарковского были прекрасными, они были такой прямотой и ясностью видения мира, которое, казалось бы, не свойственно средневековому человеку, а свойственно нашему времени.

У меня нет классического востоковедческого образования, которое люди полагают или навязывают мне. Я просто ходил на лекции в Московский университет в институт стран Азии и Африки. На арабском языке не говорю, только со словарем могу разобрать какие-то тексты.

- Долго занимались в ИСАА?

Максим Шевченко: Проучился примерно около года, но потом наступил 1891 год, хаос, развал. В стране времени на культурное самообразование не оставалось. Это в СССР у нас было много времени на то, чтобы заниматься собой, мы были защищены со стороны государства и общества и могли заниматься эстетскими вещами в стиле «игры в бисер». Но в 1991 году пришли другие законы, более жесткие, более жестокие.

- А почему прекратил свое существование «Вестник христианской демократии»?

Максим Шевченко: По страстям человеческим. До 1993 года "мы выходили", потом был расстрел Белого дома, все эти пертурбации. И все это дальше уже не имело смысла, надо было идти дальше.

- Надо ли было продолжать, как Вы думаете?

Максим Шевченко: Я считаю, что никогда ничего не надо продолжать, если не продолжается само. Все, что само продолжается, как в любви, так и в работе, то продолжается. А то, что натужно вытягивается, не имеет перспектив на существование. «Вестник ХД» был очень хорошей школой, и важным этапом жизни для многих из нас. И хорошо, что это было. В журналистику я пришел не через комсомольскую организацию журфака МГУ с рекомендацией райкома ВЛКСМ, а все-таки из андеграунда культурного и религиозного. Поэтому я теперь могу быть или не быть антисоветчиком с чистой совестью, в отличие от многих бывших партийных и комсомольских работников.

 
- Из «Вестника христианской демократии» вы уходите работать в православную гимназию «Радонеж»?

Максим Шевченко: Я не ушел в «Радонеж», я стал сотрудничать с «Радонежем». Я очень благодарен судьбе, что у меня была радонежская гимназия, но я не менял свою жизнь от работы к работе. Моя жизнь по-другому строилась – я жил, изучал жизнь, мир, читал, писал, странствовал. И я не могу сказать, что я работал в «Вестнике христианской демократии», а потом перешел в «Радонеж».

«Радонежем» занялись мои друзья: сначала они меня туда не подпускали. Потом Лена Кочеткова – первый завуч «Радонежа» – позвала что-то прочитать, кого-то заменить, с детьми позаниматься, потом меня туда позвали на работу. У меня было два дня в неделю.

- Трудно было?

Максим Шевченко: Я жил под Мытищами, и мне ради послушания и смирения новая завуч поставила первый урок – в 8:30. Я должен был вставать в полпятого утра, чтобы успеть на электричку (надо было еще идти до станции из дома, где я жил в лесу, километра три – четыре). Если я опоздал на электричку в 6:10, то я опоздал вообще. Приезжал ровно в 7:00 на Комсомольскую площадь, потом доезжал на метро с пересадкой на "Чистых прудах" до "Теплого стана", из метро – бежать: пойду пешком – не успею на автобус. В класс вбегал всегда в 8:29, и всегда мне делали легкий выговор, хотя я не мог успеть раньше. Шесть часов в день я затрачивал на дорогу туда и обратно.

Но, честно говоря, я был счастлив, и мне было хорошо и интересно, я готовился к этим занятиям. Я много читал, конспектировал, рассказывал это детям, которые сейчас, когда мы с Вами беседуем, уже взрослые. Многие из них поступили и уже закончили Московский университет (МГУ). В общем, было очень интересно, глубоко. В «Радонеже» были прекрасные люди, хочу им всем сказать огромное спасибо за тот опыт человеческий, который они мне дали.

Максим Шевченко

- Мы подходим к самому важному для нашего разговора периоду – «НГ-Религии» ("НГР"). Что было такого в Вашем подходе, что позволило сделать тему религии столь обсуждаемой? Появление НГР- это революционное событие – почему?

Максим Шевченко: Мне кажется что, не революционным, это был совсем новый разговор об этой проблематике. Собственно говоря, ничего тут не было такого экстраординарного, мной изобретенного.

Мне никогда не было интересно говорить о религии как о культурном феномене. Наверное, сказывалось то, что у меня не было академического образования. Но об этом прекрасно говорили такие люди, как, например, Сергей Сергеевич Аверинцев. Я не культуролог. Я, собственно говоря, был тогда человеком неопределенного рода занятий с не оформившимся еще концептуальным мировоззрением, не академическим. Поэтому мне было интересно.

Меня более всего интересовали люди, человеческие судьбы, соотношение личного и вечного в жизни каждого человека.

Я понимал, что религия это политика, и что в политической газете надо писать о религии как о политике. Писать как о том, что это самое важное, с чем мы должны работать после крушения Советского Союза, когда мы уничтожили свою страну прекрасную, сложную, после всех тех ошибок, которые мы наделали.

Мы должны были искать новые смыслы. Эти смыслы находятся в совершенно новой области – они связаны с религией.

Религия – это то, в чем человек противостоит великому Ничто, ведет с ним диалог. Даже нельзя сказать, что это «ничто», потому что, когда мы говорим «ничто», мы подразумеваем, что есть «нечто», которое мы можем назвать «ничто». Тут гораздо больше, потому что мы не можем представить небытие.

Говоря о смыслах религии, мне еще интуитивно хотелось что-то противопоставить этому удушающему ветру монетаристского либерализма, который на моих глазах просто уничтожал людей. Люди, которые обладали чувством собственного достоинства, на моих глазах превращались непонятно во что. В 1990 году я встретил майора, который мне преподавал на военной кафедре. Он меня еще строил, а в 1992 в кожаной куртке он с другими бандитами бил старика около станции метро "Сокол". Майор – офицер советской армии - стал уличным бандитом, он бил этого старика ногами из-за того, что старик стал торговать без разрешения этой уличной банды. И таких деградировавших было очень много. Люди теряли свое имя, свой облик, свое достоинство человеческое, люди растерялись, люди совершали страшные, чудовищные метафизические преступления.

- Метафизические?

Максим Шевченко: Не уголовные, таких тоже было немало, а именно метафизические, когда человек так обращается со своей судьбой, со своей вечностью, со своим внутренним именем. Он просто становится травой, которую бросают в огонь, как сказал об этом Христос, или деревом, которое срубают, которое не приносит плода, потому что оно не может принести плода. Это было моей внутренней интенцией при размышлениях о религиозной журналистике. Тогда я еще не формулировал «религиозная журналистика».

- Перед тем, как начались «НГ-Религии» вы некоторое время писали в «Независимую»…

«Независимая» для меня была с начала 1990 вершиной журналистики. Я покупал две газеты, когда они появились в новой стране, «Независимую» и «Спорт-экспресс». И это были обе газеты с совершенно новым языком. Я не мог просто физически держать в руках газеты с названием «Комсомольская правда» или «Московский комсомолец», которые казались мне воплощением постмодерна.

- Постмодерна?

Максим Шевченко: Это были газеты коммунистические по названию и абсолютно извращенческие, антикоммунистические, либеральные по содержанию. А газета Третьякова «НГ» была действительно независимой газетой, в которой можно было встретить материал о войне в Таджикистане, а рядом на полосу отрывки из Жозефа Де Местра, допустим. Один номер – «Петербургские вечера» я храню до сих пор. Это был интеллектуальный майнстрим, а В.Третьяков – самый лучший журналист России последних лет. Лучше него никто не способен разъяснить, растолковать, разжевать политическое содержание событий с точки зрения интересов России и ее народов.

- Как вы пришли в «Независимую газету»?

Максим Шевченко: Благодаря Олегу Давыдову, который тогда возглавлял в «НГ» отдел «Культура», я попал в «Независимую газету» и благодаря ему во многом состоялись тоже «НГ-Религии».

Пришел я в «Независимую» случайно.
Я странствовал, бродяжничал по Западной Европе, вернулся, перестал работать в гимназии радонежской (опоздал к началу учебного года почти на месяц). И мне надоело, я не учитель по призванию. Учитель это тот, кто из года в год посвящает себя целиком воспитанию сознания молодого поколения, а я в первый год выложился весь.

Я шел по Мясницкой и мой товарищ сказал, что «Независимой газете» требуются авторы, мол, у них там кризис. Там как раз какая-то очередная группа повстанцев была против Третьякова, они ушли. Я зашел – там тогда был свободный вход – Олег Давыдов сказал: «Да, напишите, приносите». Я через два дня написал статью.

Для меня было большой честью, когда они напечатали эту статью. Это была не журналистика, а культурологический текст про несколько типов революции: социалистическую, национал-социалистическую, постмодернистскую, лимоновскую. Тексты, люди, эпохи.

- О чем вы писали в Независимой, помните первые тексты?

Максим Шевченко: Был 2-ой текст «Жизнь и смерть Ульрики Майнхоф». Меня очень интересовали тогда проблемы радикального сознания. Майнхоф и Энслин не простые были девочки, они были супер-элитные, платиново-золотые: Ульрика Майнхоф из рода Майнхоф – сподвижников Лютера – и Гельдерлина, Гудрун Энслин – из рода Гегеля. Как так получилось? Ульрика была трижды признана лучшим журналистом Германии, ее портрет был на обложке «Шпигеля» они закончили лютеранские теологические колледжи, работали в приютах для слепых детей. Но впоследствии их конфликт с обществом потребления стал для них неразрешим и они ушли в террор. В этих двух девушках я увидел всю трагическую судьбу европейского народа и европейской философии.

Для меня это также совпадало с фильмом и творчеством Райнера Фассбиндера «Берлин – Александр-платц», великий фильм, особенно эпилог. Трагическое немецкое самосознание, которым я всегда очень интересовался, романтизм, XVIII-й век, XIX-й век, XX-й век. Немцы – самая философская нация Европы, поставившая самые важные вопросы философии: о времени, бытии, о смысле, о соотношении человеческого и сверхчеловеческого, о смыслах. Трагический путь немецкой культуры, вопрошание о смыслах, упертость в некую стену, срыв-террор, как бы неконтролируемый. В этих двух девушках я увидел всю трагическую судьбу европейского народа, европейской философии, которая запрещена в порабощенной и побежденной Европе.

Я же учился в немецкой спецшколе в детстве, и с ребятами из ГДР общался очень много. Они – восточные немцы – на меня производили все впечатление внутренне очень сильных духовно людей. Они были более человечны, и у них было гораздо больше смелости в разговорах о прошлом, они не боялись обсуждать коммунизм, национал-социализм и так далее.

 
Третья статья, которую я написал, называлась «Русский лес под Реймсом» – про русское военное кладбище Мурмелон-ле-Гран. Там я познакомился с удивительным человеком – отцом Георгием Дроботом – очень известным священником, он был в русской церкви, подчинявшейся Константинопольскому патриархату, он создал целую иконописную школу во Франции.

В 1941 он молодым юношей попал в Германию году как ост-арбайтер, поступил по гранту в рамках программы германизации министерства Альфреда Розенберга для украинцев и русских в Берлинский университет на филологический факультет, поступил дьяконом в Казачий корпус Шкуро, чудом избежал выдачи в Лиенце [1]. Бежал во Францию, поступил в институт святого Сергия, учился у Карташева, Мейендорфа и Флоровского. Несколько дней отец Георгий мне рассказывал про русскую Германию времен войны, говорил о коллаборационистах, о восточных рабочих, о том, что Берлин во многом был славянским городом, потому что много было рабочих с востока: украинцев, русских, сербов.

На том кладбище был монастырь в запустении, приезжавшая из России новая буржуазия советская знала Сент-Женевьев-де-Буа с могилой Бунина, а про Мурмелон никто ничего не знал, хотя маршал Малиновский там воевал в 1916-ом, а 1600 русских солдат нашли там последний приют на солдатском кладбище. Были страшные бои в этих местах – под Реймсом. Спасибо Французской республике прекрасной, которая ухаживает за могилами всех, кто пал за свободу Франции. И это кладбище (в отличие от многих других кладбищ Первой мировой войны на территории СССР, которые просто исчезли), не находилось в запустении – аккуратненькие могилки, над которыми развевались два флага, русский и французский, церковь, спроектированная Бенуа. Абсолютно пустынные места – до ближайшей деревни французской километров 10-15. И поля, в которых витают души миллионов погибших там когда-то в 1916, 1915-м году солдат, в 1917-м.

Был там такой человек, Дмитрий Владимирович Варенов, ему было 96 лет, но дух у него был как у молодого юноши. Он рассказывал мне, как он бежал в Финляндию в восемнадцатом году из Петрограда. Очень многое я узнал тогда про русское зарубежье. Настоящее, не Брайтон, не Бруклин, не «Русское Слово» времен Иловайской-Альберти, а про настоящее русское, украинское зарубежье, которого ветры XX-го века, – не поиск теплого места, где бы устроиться, – а страшные ветры XX-го века лишили Родины.

У этих людей была такая сила, и у о. Георгия, и у Дмитрия Владимировича Варенова. У них была огромная сила. Наверное, если бы была война, мой дед воевал бы против них. Но я их понимал. Они для меня были своими. Какая-нибудь брайтонская эмиграция для меня чужая - была, есть и будет всегда. А это свои люди. И украинцы, и русские, и даже греко-католики украинские, с которыми я тоже встречался, все равно свои, потому что у них есть целостное восприятие Родины. Они ощущают себя живущими на чужбине, как будто у них перерезано кровоснабжение с их Украиной. Они не искали других стран на земле. Это меня очень многому научило.
Мир становился все более сложным и тем он был интереснее.

 
Потом был текст об имаме Шамиле. Я работал в историчке и нашел изданное малым тиражом издание писем имама Шамиля, 1960-х годов еще, махачкалинский филиал Академии наук, тираж был 200 или 300 экземпляров. Это было полное собрание всех посланий, когда еще был имамат. Было очень интересно это все анализировать.

Я не был ученым, я был просто интересующимся человеком. Но я создавал картину сложности взаимоотношений. Мир для меня становился все более сложным и тем он становился интереснее. В этой сложности надо было искать внутренние связи, находить, слышать, уметь слышать других людей.

После статьи про имама Шамиля меня взяли в «Независимую газету»...

 
Потом я написал еще очень скандальный текст «Паломничество в страну заката», где я описал свой путь в Сантьяго-де-Компостела из Парижа, по этому пути паломников, как я его прошел в начале 1990-х – где-то автостопом, где-то пешком.

Сейчас, наверное, уже не так, а тогда – въезжаешь в Басконию из Биаррица в Сан-Себастьян, и везде написано "ETA". Это был такой момент напряжения, в Испании была война, баски отвечали тем, что не подвозили автостопщиков. В Астурии, в Кантабрии подвозили, а баски не подвозили. Дают тебе карту, на которой граница Басконии доходит на севере, по-моему, почти до Парижа, а на юге захватывает Мадрид.

Я не возражаю, Баскония – это баски, это баскская земля, население Пиреней. Я написал романтические тексты, что в истории ничего не бывает просто так. все неразрывно. Ваши дикие пляски на доспехах, залитых кровью, доспехах рыцарей Роланда разве не обернулись тем, что железные стервятники с севера прилетели рвать тело Герники [2] ? Между нами говоря, Герника-то была разгромлена потому, что они убили жестоко немецких летчиков, которые были сбиты и попали в плен, это было мотивом для атаки Герники. Не просто так немцы решили Гернику бомбить. Я тогда, еще не зная этого, интуитивно был в чем-то прав, потом уже я изучил ситуацию.

В истории все возвращается. Ничто не бывает просто так. Тогда я ощутил мистическую связь времен, которая перебрасывает наше сознание из времени во времени, из прошлого – в настоящее, в будущее. Все, что мы делаем, находится в едином замысле Господнем. И смерть Роланда отразилась потом вот такими событиями. Отразится в будущем то, что мы сейчас делаем и говорим. Это было для меня очень важной внутренней интенцией.

После этой статьи «Независимая газета» была завалена требованиями: меня распять, судить, обвинениями фашист, франкист. Третьяков даже целую полосу напечатал, но был очень доволен, для газеты-то это хорошо.

Максим Шевченко

 
 
Начались «НГ-Религии»

(продолжение следует)

 
 
Читайте также интересный материал:
Биография Максима Леонардовича Шевченко - Русский бунт только взял передышку,«русская душа» пока не утолила жажду жизни и смерти.

 
[1] Выдача российских казаков-коллаборационистов, членов Казачьего Стана и 15-го кавалерийского казачьего корпуса СС в мае 1945 с территории Австрии, занятой британскими оккупационными войсками, Советскому Союзу. Казачьи генералы были признаны советским судом военными преступниками и казнены, остальные вместе с семьями были приговорены к различным срокам заключения. В 1955 году, по указу Президиума Верховного совета «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупационными властями в период Великой Отечественной войны» от 17 сентября, казаки были амнистированы.

[2] Герникаисторический центр баскской нации. 26 апреля 1937 года была подвергнут разрушительной бомбардировке немецким «Легионом Кондор» в ходе гражданской войны в Испании. Бомбардировке посвящены картина Пикассо «Герника» и скульптура Рене Ише.

 
«Православие и мир», 25 ноября 2010, pravmir.ru/maksim-shevchenko-vo-vsem-smysl
С Максимом Леонардовичем Шевченко беседовала редактор портала «ПравМир» Анна Данилова:

"С ним оказалось невозможно говорить о теории журналистики. Задаешь вопросы про концепции, форматы, жанры, даты – а он рассказывает про Чечню, Сербию, басков и ... Христа...
Для него журналистика – это не ремесло, не подача темы и верстка – это жизнь, прожитая, прочувствованная, продуманная – без черновиков, сразу набело.
Он настолько поглощен жизнью, прочувствованным, увиденным и понятым или непонятым, что говорить о теории религиозной журналистики ему, как видно, очень скучно."

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента!

Вопросы-ответы за месяц