«Пылесосы»-хирурги брали всегда… Рассказы «Письмо из детства» и «Еврейский вопрос» сельского батюшки о.Александра (Дьяченко)

 

«Письмо из детства»

 

Cвятой святитель Лука Войно-Ясинецкий был безсеребренником.
А такие вот взяточники-"пылесосы" со временем начинают
люто ненавидеть Христа и всё, что с Ним связано…
 
Иерей Александр Дьяченко

 
Волки. Хищные звери
Волки… Хищные звери…

 

Когда я открыл входную дверь и вошёл в дом, отец сидел на кухне за столом и молча ел холодное мясо. Он отрезал от большого куска маленькие кусочки, макал их в соль и отправлял в рот. Казалось, он ни о чём не думает, а просто ест и наблюдает из окна за прохожими.

Зато мама... О, я редко видел мою мамочку в таком раздражении!

Она металась из одного угла нашей маленькой кухни в другой, перманентно заполняя собой всё её пространство, и без того ограниченное газовой плитой и холодильником «ЗИЛ». Вообще-то мои родители всегда жили мирно, потому что любили друг друга. Правда отцу иногда и доставалось, но это только в том случае, если он позволял себе «лишнего». Но в тот день отец был - как стёклышко, а мама, тем не менее, ругалась.

Незаметно прошмыгнув к себе в комнату, я прислушался к её голосу:
- Нет, вы посмотрите на этого «исусика»! Да ты должен был плюнуть в его наглую жирную рожу! Да-да, именно плюнуть. Ведь это не человек, это мразь. Мало того, что они здесь воровали и пропивали всё на свете, так он тебе ещё и карьеру загубил. А ты забыл, как он тебя оскорблял прилюдно? И ты всё прощаешь?!

 
Оказалось, что отец на похоронах сослуживца встретил Снегирёва, своего бывшего командира дивизии. Тот уже был на пенсии, а отец дослуживал в армии последние годы. Бывший комдив действительно терпеть не мог моего батю, но, тем не менее, уважал. И свидетельством того был факт, что уходя в отпуск, Снегирёв неизменно оставлял за себя - моего отца.

Мой батя вообще был удивительный служака и редкий специалист своего дела. Не знаю, есть ли ещё в нынешней армии люди такого типа? Как практик, в своей области военных знаний, в течение целого ряда лет он считался лучшим специалистом в вооружённых силах страны. И ещё, будучи воспитанным в простой крестьянской верующей семье, он никогда не брал чужого и не позволял воровать окружающим, в том числе и своему командиру. И тот нашёл способ ему отомстить...

 
Три года мы прожили в Монголии, где отец, вместе с другими нашими советниками, фактически создавал монгольские танковые подразделения. Монголам он очень понравился своим отношением к делу, и уже через несколько лет после нашего отъезда, они, продолжая помнить, наградили его своей высшей наградой орденом «Сухе-Батора» и обратились к нашему руководству с просьбой снова прислать моего отца, но уже на должность главного военного советника, что соответствовало званию генерал-лейтенанта.

Когда в нашу дивизию пришёл запрос на моего отца с просьбой характеризовать его на предмет выдвижения на указанную должность, Снегирёв в ответ составил на батю настолько разгромную бумагу, что даже орден вынуждены были вернуть назад. Понятно, что всё это было сделано тайно, и отец ничего не знал.

 
Годы прошли, и вот встретившись на поминках, Снегирёв отозвал в сторону своего бывшего подчинённого и сказал:
- Илья, мне нужно перед тобой покаяться, я когда-то совершил в отношении тебя большую подлость, - и он рассказал как в тайне от всех лично подготовил порочащую отца бумагу.
- Ты меня прости, позавидовал тогда тебе, и вот ношу теперь на душе этот камень.

Мой отец, человек по природе незлопамятный, скорее даже жалея своего бывшего командира, ответил:
- Бог тебе судья Николай, а я на тебя зла не держу.
И чокнувшись рюмками, они выпили в знак примирения.

 
Вот об этом разговоре со своим бывшим гонителем, и последующем с ним примирении, отец по простоте душевной и поделился с супругой, о чём скорее всего, судя по маминой реакции, потом пожалел.

Конечно, мама не преминула пожаловаться мне на отца и рассказала об их разговоре со Снегирёвым:
- Нельзя до такой степени быть бесхребетным, сынок, тебя унижают, тебя превращают в посмешище, а ты продолжаешь с ним здороваться. Ладно, я могу ещё понять, если ты зависишь от своего врага. А здесь-то уже никто ни от кого не зависит. И ведь сам же, негодяй, сознался в своей подлости. Возьми и плюнь ему в рожу, ну хоть один только раз! За всё, за все эти годы унижений. - Так нет же, словно ни в чём не бывало, пьёт с ним на двоих!

 
Спустя время я выбрал подходящий момент и всё-таки поинтересовался у папы, почему он простил своего врага?
- Я никогда не считал его врагом, - ответил отец.

- Снегирёв войну прошёл, у него вся грудь в орденах, он не может быть мне врагом. А подлость, которую он совершил, пускай остаётся его проблемой, я его прощаю и судить не хочу. Время вспять не повернуть, и изменить ничего не изменишь. Злиться на человека, ненавидеть его, даже если он и виноват перед тобой, безсмысленно. Бог с ним, да и потом, может он действительно раскаялся. А если он завтра умрёт, тогда его зло останется со мной?
Батя словно в воду смотрел. На самом деле, Снегирёв вскорости умер.

В эти же дни тяжело заболел мой шестилетний племянник. Неудачно упав с дерева, мальчик ударился ногой, а через несколько дней место удара воспалилось. Помню как поздно вечером к нам приехала скорая. Горящего огнём ребёнка увозили в больницу, а от соседей на весь коридор неслось зажигательное: «Каляровы ярмарки». Утром следующего дня ему сделали операцию, и в жизнь нашей семьи прочно и на много лет пришло до того неведомое и страшное слово: «остеомиелит».

Мне раньше не приходилось навещать кого-то в больнице, а теперь пришлось. Как сейчас помню эти безконечные больничные переходы, отделение хирургии, и я - с неизменными баночками с едой. Открываю дверь в детскую палату, мой мальчик лежит на кровати у окошка. У него тоненькие ручки и бледное измождённое личико. Малыш ест мало и плохо.
- Серёга, - спрашиваю его, - может, ты чего хочешь?
И всегда одна неизменная просьба:
- Саша, почеши мне между пальчиками на ножке. Его нога от колена и ниже в большой неудобной гипсовой повязке, и мальчик не может дотянутся до пальчиков.

Но через месяц его уже привозят домой, и он на костылях гуляет по двору, и даже умудряется гонять с пацанами в футбол. Мы его возим в поликлинику, где всякий раз хирург при помощи большого шприца отсасывает кровь и гной из свища на ноге. Не знаю, сколько бы всё это продолжалось, если бы однажды мою маму не остановила медсестра из хирургического и не спросила:
- Вам что, совсем не жалко ребёнка, вы понимаете, что ещё немного и мальчику просто ампутируют ногу. И это в лучшем случае. Я чужой человек, у меня сердце кровью обливается, а вам - словно всё равно!

Мама в ужасе: - Что же нам делать?
- Как что!? - передразнивает та.
- Послушайте, вы же не дети, давно бы пора догадаться, - и даёт адрес человека, от которого зависело дальнейшее лечение нашего мальчика. После посещения нужного человека и передачи ему конверта с благодарностью, наш Серёжка был наконец направлен на лечение в костно–туберкулёзный санаторий города Волковыска.

 
Волковыск старый уютный городок, когда-то здесь располагался штаб 2-й армии генерала Багратиона. Недавно проезжая по его улицам, таким ухоженным и красивым, вспоминал Волковыск, каким он был больше тридцати лет тому назад. Сегодня уже и не помню дорогу к санаторию, а тогда я мог пройти по ней с завязанными глазами. Почти два года, каждые выходные кто-то из нас садился в поезд и приезжал сюда, за сотню километров от дома.

Помню больничные деревянные корпуса, похожие на дачи, а другие - на длинные бараки. Маленькие домики предназначались для детей, а большие - для взрослых. Сколько же там было людей! И почти все в инвалидных колясках или на костылях.

Наш Серёжа снова лежал у окна. Тогда не было таких современных красивых окошек со стеклопакетами. Окно, рядом с которым находилась его кроватка, было старым и множество раз перекрашенным. Рама странной конструкции делила окошко на множество маленьких стёклышек, поэтому и смотреть в него было неудобно. Но мордашка шестилетнего мальчика вполне умещалась в этом маленьком стёклышке, и когда я подходил к его домику, он меня уже ждал и было видно сколько радости приносил ему каждый наш приезд. Для него угадать, кто приедет в очередной раз превращалось в некое подобие игры, иногда он даже кричал:
- Я выиграл, выиграл, я знал, что ты приедешь! - это значит угадал.

С продуктами тогда было плохо, а едешь к больному лежачему ребёнку, хочется привезти что-нибудь вкусненькое. Вот и ищешь всю неделю это самое вкусненькое, и покупаешь его втридорога. Но это всё ерунда. Ради любимого человечка можно побегать и поискать, тем более, что ему нужно-то было всего чуть-чуть.

 
Правда была одна трудность, для меня, во всяком случае. Это их лечащий врач. Не помню уже ни его имени, ни даже его врачебной специализации, запомнилась только его улыбка. Добрая ласковая улыбка безконечно любящего тебя человека, и не только любящего, но и стремящегося тебе всячески угодить. В выходные дни, то есть когда шёл основной поток посетителей, врач всегда стоял и всех встречал на одном и том же месте. И я знал, что все приезжающие что-то обязательно ему давали. Если ехали из деревень, то везли сумки свойских продуктов, а городские, как правило, деньги или дорогие коньяки и вина. Сестра специально ездила в Москву, и через знакомых закупала в "Елисеевском" гастрономе для доктора коньяк, который он предпочитал.

Давали ему все, только я, тогда ещё школьник, воспитанный на ярких положительных примерах, никак не мог перешагнуть через себя и сунуть человеку взятку. Не потому, что мне было жалко, а не мог, и всё тут. Почему-то представлялось, что врач, человек самой гуманной профессии, не сможет взять у меня взятку и вдруг обидится. Ведь это ужасно, обидеть такого человека. Поэтому, когда я первый раз в одиночку приехал навестить моего Серёжку, то только поздоровался с милым доктором и прошёл в домик. Врач был сама любезность, он проследовал за мной в палату, рассказывал о лечении, показывал какие у ребёнка чистые простыни, и просил обратить внимание на то, что и мальчик ухожен. Я только кивал головой и, словно попугай, всё время повторял: - Спасибо, доктор.

Зато в следующий мой приезд врач не пошёл за мной в палату, но я и без него увидел, что мой мальчик лежит на грязной простыне, продукты, которые привозили ему в прошлый раз, почему-то не поместились в холодильник и их сразу же выбросили.

- Саша, а меня не помыли, всех ребят мыли, а меня нет, - поделился со мной малыш. Но самое главное, ребёнку больше не давали лекарств и перестали делать необходимые процедуры. Я, с ужасом представив, что Серёжка ещё целую неделю не будет получать необходимого лечения, выбежал из палаты.

- Доктор, доктор, простите меня, я всё понял, и в следующий раз обязательно привезу. Только, пожалуйста, не прекращайте лечения.

Врач, изменившись в лице, с настороженным видом произнёс:
- Не волнуйтесь, юноша, скорее всего произошло какое-то недоразумение, я разберусь, и всё немедленно исправим. В моём присутствии ребёнку перестелили постель, а уже после того, как я уехал, мальчика помыли и впервые за неделю он стал получать лекарства.

 
На следующий год, в один из тёплых весенних дней мы с Серёжей прогуливаемся по дорожкам санатория. Мальчик передвигается на костылях, поэтому мы идём очень медленно. Мимо проходит кто-то незнакомый, вдруг он останавливается рядом с нами, и, указывает в сторону одного из колясочников:
- Этот человек управлял автомобилем, в котором разбился генерал Беда.

Будто он в курсе, что это имя в нашей семье (особенно в последние месяцы) произносили с особым уважением, а я так просто благоговел перед ним. Ещё бы, лётчик-штурмовик, на фронте с 1942 года, дважды Герой Советского Союза, в 25 лет уже майор. 214 боевых вылетов, это при том, что основная масса штурмовиков погибала, чуть ли не во время первых вылетов. Леонид Игнатьевич командовал авиацией Белорусского военного округа и однажды выручил моего отца в очень сложной для него ситуации.

 
Дело обстояло приблизительно так: папа подал рапорт с просьбой об увольнении, а командование, имея под рукой такого деятельного работоспособного человека, не хотело его отпускать и решило назначить его на более высокую должность, позволяющую значительно увеличить срок его службы. Помню, как жаловался отец:
- Я устал работать за всех, и надолго меня не хватит.

Но папа был членом партии и за отказ идти на должность с повышением на него завели персональное дело, которое и должно было рассматриваться на президиуме ЦК компартии Белоруссии. А на таком уровне с людьми особенно не церемонились, человека могли исключить из партии и лишить военной пенсии. Единственный, кто заступился перед Машеровым за отца, и дал ему прекрасную характеристику, и был генерал-лейтенант Беда. Папа смог уволится с максимально возможной пенсией, что позволяло нам (его семье) не думать о куске хлеба.

 

И такая беда. В конце декабря 1976 года руководство Белоруссии во главе с Машеровым провожали из Белой Вежи - Рауля Кастро, который вместе с семьёй отдыхал в наших местах. А потом, возвращаясь по дороге на Брест, машина в которой ехал генерал, попала в катастрофу. Кстати, через четыре года при схожих обстоятельствах погибнет и сам Пётр Машеров, который ещё через две недели должен был бы уйти в Москву и сменить Косыгина.
 
Есть свидетельство, что в день аварии Беда, человек обычно весёлый, разговорчивый, молчал и ни с кем в разговоры не вступал. Когда его спросили, не заболел ли он? Леонид Игнатьевич ответил, что с самого утра у него почему-то очень нехорошо на душе. Человек, который действительно 214 раз смотрел смерти не просто в лицо, а заглядывал в самые её пустые глазницы, в то утро предчувствовал свою гибель. Погода была отвратительная. Самолёт с Раулем Кастро, чудом взлетев, взял курс на Ташкент. А когда Машеров предложил им самим лететь в Минск на втором самолёте, генерал резко воспротивился и не разрешил лететь никому. Выехали на автомобилях, и Беда погиб.

 
В следующий раз, кроме обычных гостинцев, которые я вёз Серёжке, в моей сумке лежало и изумительной красоты яблоко. Наш мальчик очень любил яблоки, и когда сестру кто-то угостил таким замечательным экземпляром, было решено, что его обязательно отвезут порадовать ребёнка.

Когда я уже шёл по дорожке санатория, то лоб в лоб столкнулся с бывшим водителем генерала Беды. Он сидел в коляске, и какая-то женщина медленно толкала её перед собой. Было видно, что человек очень слаб, даже сидеть ему было трудно.

Смотрю на него, а у меня перед глазами стоит отец, я снова вижу его в те тяжелые для него дни перед заседанием партийного бюро. И такое чувство благодарности вспыхнуло во мне к покойному генералу, что немедленно захотелось сделать что-то очень хорошее, если не ему, так хотя бы его водителю. В этот момент, машинально поправляя висящую на моём плече сумку, я нащупал то замечательное яблоко. Угостить бы им водителя, но ведь я вёз его для мальчика, и даже представлял как обрадуется ему Серёжка. И не решился, и прошёл мимо.

 
А вернувшись потом домой, всё никак не мог забыть эту встречу и о том, как пожалел угостить человека. Думаю, ладно, в следующий раз специально съезжу на рынок, найду такое же замечательное яблоко и обязательно отвезу его бывшему водителю генерала. Но выбраться в Волковыск мне удалось только через несколько недель. В тот раз, возвращаясь из детской палаты, специально ходил искал того водителя. Но не нашёл. Оказалось, что больному стало хуже, и его увезли обратно в Минск. Не успел, хотел, а не успел. Добрые дела нужно делать вовремя...

Я так расстроился, что даже не подумал отдать яблоко кому-нибудь другому. Возвращаясь домой, сижу в полупустом вагоне и читаю книжку. Яблоко лежит в сумке, а съесть его у меня нет никакого желания. На одной из остановок, напротив садится молодой и не совсем трезвый парень. На его лице и руках виднелись следы недавних, но уже заживающих ран. Он достаёт начатую бутылку пива и понемногу отпивая из горлышка, молча смотрит в окно. А потом, словно сомневаясь, делать ему это или нет, обращается ко мне:
- Слушай, пацан, смотрю на тебя, и почему-то мысль пришла с тобой посоветоваться. Вот, как ты скажешь, так я и поступлю.

Понимаешь, я её люблю, ещё до армии с ней познакомились. Она меня ждала, потом мы поженились. Нужно деньги на семью зарабатывать, я и пристал к бригаде, что занимается ремонтом и покраской котельных труб. Работа разъездная, часто приходилось уезжать. В общем, согрешила она, понимаешь? Каялась потом, плакала, а я никак ей этого простить не могу. Недавно во время работы лопнул страховочный ремень, чудом не разбился. Вишу на верёвке, а меня ветром раскачивает и бьёт об стенку.

Так, поверишь, она от меня в больнице, пока я в себя не пришёл, ни на шаг не отходила, это я потом её прогнал. А сейчас из больницы вышел и думаю, что же мне дальше делать? Простить её или окончательно уйти. Знаешь, пацан, вот как ты скажешь, так я и поступлю, - и смотрит напряжённо, что я ему скажу.

А что я ему скажу? Ведь у меня ещё совсем ни какого опыта. Что же ему ответить? И тут вспоминаю отца, и словно повторяю вслед за ним:
- Прости её и помиритесь. - В этот момент моя рука снова нащупала яблоко, и я тут-же добавил:
- И постарайся сделать это не откладывая, чтобы не опоздать.

В Гродно, уже выходя из вагона, достаю из сумки яблоко и протягиваю его парню:
- Вот, это вам на двоих от меня, и начинайте всё с начала. Глядя на яблоко, он улыбается:
- С самого начала? Это как Адам и Ева?

 
Как представлю, сколько с тех пор воды утекло, страшно становится. Кстати, мой отец пришёл к вере, и, несмотря на почтенный возраст, несколько раз в году причащается в храме, в том числе и неизменно на Пасху. Недавно заезжал к родителям, копаюсь в книжках, и из одной выпадает маленький листок бумаги из тетрадки в клеточку. На нём печатными буквами детской рукой написаны несколько строк. – Помилуй Бог, ведь это же Серёжкино письмо ещё из санатория!

«Мама у меня плохо у меня нет друзей. Приезжай бабушка я плачу по тебе и по деду. Дед кажица в окне ты наверна помнеш меня. Бабушка ты не плачи по мне. Саша я тебя люблю ты приежай. Бабушка я люблю тебя а ты приежай».

 
Серёжка уже не Серёжка, а давно и всеми уважаемый врач хирург. Интересно, а он берёт с людей или нет? Хотя, хирурги брали всегда. Ладно, не вымогал бы только...

А это письмо из санатория я берегу. Так, на всякий случай. Вдруг слухи начнут доходить, тогда я ему записочку из его детства - заказным письмом то и отправлю...

Священник Александр Дьяченко

 
PS   "Хирурги брали всегда", значит. Не ожидала, честно говоря, такого - хотя какое право на ожидания я вообще имею, конечно.
Отец Александр Дьяченко:
Мы живём в постхристианском обществе, а это ещё хуже, чем язычество...

 
PPS   А на счет хирургов - ну свт. Лука Войно-Ясинецкий все-таки не брал, я думаю...
Отец Александр Дьяченко:
Святой Лука поэтому и стал святым, что был безсеребренником. А такие вот "пылесосы" со временем начинают люто ненавидеть Христа и всё, что с Ним связано. Процесс закономерный...

 
PPPS   Так Вы, батюшка, свою практически пастырскую деятельность уже с малолетства по электричкам начали, стало быть? :)
Отец Александр Дьяченко: Чем только не приходилось заниматься!

 
PPPPS   Вспомнилось вот сразу, как единственный раз в жизни мне удалось "победить себя" и "отблагодарить". Но там доктор попался в этом плане хороший, сразу избавил от ненужных иллюзий и мучений. Когда года три тому назад, маму сбила машина и ее увезли с переломом ноги в больницу, там врач сперва спросил только, кто у нее есть:
- А кто у нее есть?
- Муж инвалид, мать старуха и дочь.
- А дочь работает?
- Работает.
- Пусть придет ко мне срочно, поговорить надо.

Я перепугалась тогда страшно, всю ночь металась, думала, раз "надо поговорить", значит что-то чудовищное-неизлечимое-ужасное у мамы!
Пришла. Молодой, приятный такой, обходительный. Кем, мол, работаете, чем занимаетесь, как живете... Ответ получил, и вижу: обрабатывает информацию, думает, подсчитывает.
- Ну, говорит, вы ведь наверное хотите, чтобы ваша мама снова смогла ходить?
... понятное дело, что хочу.
- Значит, приносите мне... ммм... 500 долларов - и ваша мама ходит!
Мы конечно ему все принесли, но только вот никакого особого лечения потом не заметили. Слава Богу, и без него все у мамы неплохо зажило.
Отец Александр Дьяченко:
А по поводу "само зажило": Так при "помощи" доктора оно могло бы и не зажить вовсе! Такие люди ещё, как правило, и мстительны...

 
PPPPPS   По-разному берут.мою мать спасали от смерти несколько раз. Так что не только не жалею, что давала, а еще и благодарна (что руки золотые и голова на плечах). А то многие от нее просто отказывались... Хотя сумма на тот момент для меня была просто заоблачная...

 
PPPPPPS   Спасибо большое! Так хотелось, чтобы у мальчика Сережи все было хорошо. Очень обрадовалась, когда дочитала до конца.
Отец Александр Дьяченко:
Мы очень любим счастливые концы. Только так не бывает, чтобы только счастливые. Я написал этот рассказик вспоминая то тяжёлое для нас время как раз потому, что уже в его семью пришла беда. Вчера, когда я выкладывал этот пост в сеть была сделана операция его 14-летней дочери.
А все - Чернобыль, он ещё будет нам долго аукаться...

 
PPPPPPPS   Спасибо, Батюшка!!! Как всегда на высшем уровне!! А этот кусок:

"В Гродно, уже выходя из вагона, достаю из сумки яблоко и протягиваю его парню: - Вот, это вам на двоих от меня, и начинайте всё с начала. Глядя на яблоко, он улыбается: – С самого начала? Это как Адам и Ева?"

- так вообще расстрогал...
Отец Александр Дьяченко:
Тяжело разобраться в жизни чужих семей, везде свои тараканы. Я не стал писать в рассказике, что изменив, она заболела нехорошей болезнью и заразила мужа. Поэтому он, бедный, так и мучился...

 
PPPPPPPPS   Спасибо за рассказ

  • Только что-то заставляет меня подозревать, что комдив взял всю вину на себя, хотя виноват был частично.
  • Сам бы он вряд ли бы стал против такого назначения идти.
  • Возможно, что начальство ему намекнуло, что на это место "свой" человек есть, он понял намек, не хотел идти поперек и составил ожидаемую характеристику.
  • А когда человек раскаивается, он на себя все берет.
  • Без его рассказа Ваш отец так и не узнал бы о том деле?

Отец Александр Дьяченко: Re: Спасибо за рассказ
Скорее всего, что не узнал бы. И ничего страшного, там разберёмся :) Батя вообще об этом никогда не заговаривает, его это все волнует мало.

 
PPPPPPPPS+   Дополнение

  • Вряд ли кто назначается или не назначается на генеральскую должность в зависимости только от отзыва одного комдива.
  • И формально в советское время все генеральские должности были в номенклатуре отдела административных органов цк.
  • А неформально требовалось иметь "руку" побольше комдивовской, чтобы на генеральскую должность на цк выходили.
  • Должность главного военного советника обычно замещалась уже генералами. Обычно это была синекура.
  • Если запрос из Монголии поступил, цк предложил рассмотреть возможность - тут может быть и включился формальный порядок запроса непосредственного начальника.
  • Но если бы комдив дал положительный отзыв, он нажил бы себе врагов среди генералитета.
  • Во-первых, этим отзывом он мог перекрыть отправку на эту должность другого кандидата, уже генерала.
  • Во-вторых, он бы обидел бы генералитет в целом тем, что позволил бы продвинуться офицеру не их уровня.

Отец Александр Дьяченко: Re: Дополнение

  1. Чувствуется, что вы мыслите масштабно, хотя я не собирался акцентировать внимание на причине раздражения моей мамочки. Это неважно, - важно, что отец простил.
  2. Хотя, в любом случае, орден могли бы и вручить. Зачем же его отсылать обратно? Всё-таки, мой батя реально считался в течение ряда лет лучшим в своей должности по всем нашим ВС.
  3. Вы правы, "руки" у него не было никогда, а без этого генералом в те годы стать было невозможно. Даже когда его стали ставить на генеральскую должность он отказался и ушёл, потому, что не захотел готовить базу для человека, который придёт через пару лет за этим самым званием, а моего отца торжественно отправили бы на пенсию Он это прекрасно понимал, поэтому и пошёл против всех, вплоть до персонального дела...

 
 
Рассказ «Письмо из детства» сельского батюшки отца Александра Дьяченко
Читайте также рассказы из книги священника Александра Дьяченко «Плачущий ангел» и другие рассказы батюшки
Прототип рассказа «Письмо из детства»: жж священника Александра Дьяченко
20.08.2010 - alex-the-priest.livejournal.com/36081.html

 

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента

Очень хороший рассказ. Заставляет размышлять о смысле нашей жизни и её преднаэначении.

 

«Еврейский вопрос»

 
(На основе старого мини-рассказа «Анекдот»: Молитва (панихида) о.Виктора о дяде Цыбе)
 

Мой друг отец Виктор решил помыть машину. Дело было в Москве, заехал он на какую-то мойку, загнал машину на яму, а сам устроился в комнате ожидания. С собой у него были очень важные для любого священника документы. Чтобы во время мытья они, не дай Бог, не пропали, батюшка решил для сохранности взять их с собой. Пока ждал, ответил на несколько звонков, сам кому-то позвонил, и, уходя, оставил пакет с бумагами благополучно висеть на спинке стула.

Спохватился уже поздно вечером и помчался на мойку. Бумаг, разумеется, никто не видел. Убитый случившимся, возвращается домой и думает: «Как же я их теперь стану восстанавливать?!» А главное – когда, если завтра он должен представить их начальству? И тут звонок:

– Батюшка, я такой-то такой-то, раввин московской синагоги. Заехал помыть машину и нашёл на мойке Ваши документы. На всякий случай, чтобы не пропали, я взял бумаги с собой и хочу их Вам вернуть.

Отец Виктор рассказывает мне по телефону об этом случае, и в моей памяти, словно в переполненном информацией компьютере, появляется временнóе окошечко: моё детство – конец 60-х – начало 70-х годов прошлого столетия, – совпавшее с началом массового отъезда наших евреев на землю обетованную. В те годы советское руководство, уподобившись древнему фараону, дало «добро», и потянулись бывшие советские граждане, словно перелётные птицы, в сторону южную.

Ну, потянулись и потянулись, мне до них не было никакого дела. Мальчика девяти лет не волнуют проблемы геополитики, у него другие интересы. И всё было бы хорошо, я бы и дальше оставался в стороне от всяких политических дел, продолжая жить в счастливом мире маленького ребёнка, если бы не пресловутый «еврейский вопрос».

Возможно по причине наличия в моих жилах примеси то ли болгарской, то ли цыганской крови, делавшей меня внешне непохожим на других ребят в классе, и ещё из-за нерусской фамилии в те дни я впервые услышал в свой адрес это «устойчивое выражение»: «Ты, жидовская морда! Убирайся в свой Израиль!».

Вернувшись домой из школы, я спросил маму, что значит «жидовская морда»? Мама родилась в белорусской деревне. Её родители – мои дед с бабкой, – спасаясь от голода и гражданской войны, забрали детей и уехали из Подмосковья на родину к деду. Позднее, когда уже стала налаживаться мирная жизнь, они вернулись в Павловский Посад, откуда была родом моя бабушка. Воспитанная в интернациональных рабочих традициях, мама и меня учила не разделять людей по национальному признаку.

– Жидами, – просветила меня мамочка, – называют евреев, но ты так никого не называй, это обидные слова.
– Мама, – поинтересовался я на всякий случай, – а мы евреи?
– Нет, – успокоила она меня.

Мне хотелось спросить, почему же тогда мальчишки называют меня «жидовской мордой», но я не стал спрашивать, почему-то подумал, что мама от этого может расстроиться. А я любил своих родителей и на все оскорбления упорно отвечал: «Я не еврей!». Дети видели, что меня это обижает, и заводились всё больше, а поскольку я не сдавался и не плакал, бывало ещё и били.

В это время появилось множество еврейских анекдотов и смешных песенок. Думаю, всё это делалось целенаправленно, может для того, чтобы те уезжали, не знаю. Но своего они добились, слово «еврей» стало синонимом предательства, а я, сын фронтовика, мечтающий сам стать офицером и героем, не хотел быть предателем, всё моё нутро маленького человечка противилось этому. Тем более что на Ближнем Востоке уже шла война, а наши офицеры, в том числе и из нашей части, ехали на эту войну в качестве советников.

Вспоминаю то время и вижу, как много ошибок делали наши педагоги. Не знаю, кому было нужно, для какой отчётности, но какая-то умная голова вставила в классный журнал страницу, где указывалась национальная принадлежность ученика. И каждую четверть, словно за это время что-то могло кардинально измениться, классный руководитель заставлял каждого из нас громко на весь класс объявлять свою национальность.

Как правило, на классном часу учительница открывала нужную страницу в журнале и устраивала перекличку. В нашем классе учились две девочки еврейки – Люда Баран и Циля Дейчман. Список учеников начинался с имени Люды. До сих пор стоит перед глазами, как она вставала, хотя этого и не требовалось, гордо поднимала головку и звонко на весь класс только что не кричала: «Я еврейка!». Удивительно, но никого из девочек не преследовали, почему-то доставалось мне одному. Стоило только мне быстро скороговоркой произнести: «Украинец», как немедленно по всему классу раздавалось несколько голосов, сливающихся в выкрике: «Жид! Жид!»

Учительница с вечно огромной стопкой тетрадей на столе никому не делала замечаний, устало продолжая перекличку. И такую экзекуцию в её присутствии мне устраивали каждую четверть. Думаю, в её поведении всё же не было злого умысла, просто ей было всё равно, да и ненависти к евреям в нашей среде тоже не было, иначе моим одноклассницам пришлось бы туго. Сейчас понимаю: скорее всего детьми управляла невидимая взрослая рука кого-то из подчинённых моего отца. Нет, уже который раз убеждаюсь, нельзя сыну командира учиться среди детей его подчинённых. А дети не виноваты в том, что они по натуре беспощадны и любят играть в жестокие игры. После, став взрослыми, мы с одноклассниками сохранили хорошие отношения.

Знаете, как говорят: если человека всё время называть свиньёй, то он в конце концов захрюкает. Меня так долго обзывали «жидом», что со временем я уже и сам начал ассоциировать себя с евреями, и всё, что касалось их, стало в той или иной мере касаться и меня. Так «еврейский вопрос» стал и моим вопросом. Не знаю, зачем Господь попустил мне всё это пережить, может для того, чтобы испытав на собственной шкуре, что значит быть гонимым, самому не стать гонителем?..

Через несколько лет мои родители всё-таки поняли, что допущенную в свое время ошибку необходимо как можно быстрее исправлять, и меня перевели в другую школу. Мне повезло, в новой школе «еврейский вопрос» на повестке дня не стоял вовсе. Среди моих одноклассников не нашлось никого, кто хотя бы раз в продолжение всего срока нашего совместного обучения додумался бы бросить в мою сторону это обидное: «Жид!». Мне, как нечто само собой разумеющееся, без всякого осуждения, рассказали, что, оказывается, наш Женька Пухович до пятого класса считался евреем по папе и носил фамилию Гемельсон, а в пятом он стал белорусом по маме. Ребята даже хвалили его родителей за сообразительность: «Ты ведь знаешь, как сегодня трудно быть евреем!..». Наверное, трудно, – соглашался я, зная это хотя и не по Женькиному, но, по крайней мере, по своему собственному опыту. Говорят, глаза – зеркало души, так вот в его душе вместо привычной вселенской еврейской грусти обитало столько весёлого задора, что на грусть в ней места уже просто не оставалось.

Ну, скажу я вам, Жека был кадр! Такого шкодливого пацанёнка ещё нужно поискать. Маленького роста, с ушами, расположенными строго перпендикулярно к голове, он походил на гигантского Микки Мауса, разве что без хвоста. Как только появлялась возможность сачкануть, сбежав с уроков или с какого-нибудь общественно значимого мероприятия – здесь он был первым. Женька был выдающимся лодырем, учился из рук вон плохо, постоянно списывал контрольные работы, но по натуре своей это был человек лёгкий, весёлый, постоянно сыплющий анекдотами и шутками. Невозможно представить, чтобы Женька совершил подлый поступок, кого-нибудь оговорил или подставил. И ещё, он никогда не жадничал.

Помню, как по окончании восьмого класса мы сдавали экзамен по русскому языку. Даже те, кто неплохо успевал по этому предмету, дрожали подобно осиновому листочку. Боялись не экзамена, боялись Марьиванну. Понятно, что такому лодырю как Пухович, «ловить» на устном экзамене было нечего. Получая свои вымученные тройки, мы, потные, с дрожащими руками вылетали из кабинета, словно пробки, не веря своему счастью, активно жестикулируя и обсуждая пережитое. Делясь впечатлениями, мы и не заметили, как в школьном коридоре появился некто загадочный в совершенно белом костюме, белом галстуке и белых башмаках. Этот некто шёл, улыбаясь во весь рот, и держал в руках грандиозный букет цветов. И только когда этот шикарный мачо подошёл к дверям кабинета, мы узнали в нём Женьку Пуховича.

Этот шикарный букет цветов, собирая который Женька облазил все окружающие дачи, потряс даже Марьиванну и разбил холодный лёд её сердца. Добавьте к цветам его кипенно белый костюм, и вы поймёте, что для получения тройки Жеке достаточно было просто придти на экзамен . А уж после того, как он со слезой в голосе признался, что русский язык его любимый предмет, четвёрка ему была обеспечена. Да, он рисковал, но, как известно, кто не рискует, тот и не знает победного вкуса шампанского.

Окончив школу, мы вместе с Женькой плавно перетекли в один и тот же институт и даже учились на одном факультете. Правда, попали мы с ним в разные группы и пересекались только на лекциях. Мой приятель моментально сбросил с себя пуританский вид и стал одеваться по последней джинсовой моде. Купил себе шикарную по тем временам чешскую «Яву» и подъезжал к институту с таким же шиком, как, наверно, знаменитый Чкалов пролетал в своё время над толпами зевак.

Не могу забыть, как, будучи профоргом группы, я побывал на стипендиальной комиссии, которую возглавлял наш замдекана. Встал вопрос, кому дать последнюю стипендию: девочке сироте или нашему Женьке? Оба отвратительно сдали экзамены, но замдекана неожиданно начал активно защищать моего бывшего одноклассника. В результате обсуждения решили эту стипендию поделить на них обоих. «Евгений старается, – всё не унимался замдекана, – и учится в меру своих способностей!..»

Я не знаю меры Женькиных способностей, наверняка он мог учиться приличнее, если бы видел в этом смысл. Но смысла-то как раз и не было. Потому что моему приятелю повезло родиться под счастливой звездой: его папа был если не самым, то одним из самых известных адвокатов в нашем городе, а мама – полковником милиции, следователем по особо важным делам.

Но время безжалостно, настал и наш день платить по счетам. Окончив институт и получив приятно пахнущий краской диплом о высшем образовании, мы засобирались в армию. Провеселившись пять лет по ресторанам, Женька как и все остальные пошёл стричься «под ноль». Думаю, что имея таких родителей, да ещё и с такими связями, мальчик вполне мог бы остаться на гражданке, продолжая строить мирную жизнь, но тогда «косить» от армии считалось неприличным.

Через полтора года, отслужив положенный срок и вернувшись домой, мы с ним случайно встретились в нашем любимом городе Гродно. За время службы он вытянулся, и мы сравнялись ростом. С ним под руку шла красивая молоденькая брюнетка.

– Шура! – окликнул он меня, – Как я рад тебя видеть! Познакомьтесь… – он представил меня своей спутнице. – Мы с Ирочкой собираемся пожениться, – доложился Женька, и они так посмотрели друг на друга, такими глазами, что я даже невольно позавидовал: вот бы и на меня кто-нибудь тоже так посмотрел!

Это была наша последняя встреча.

– Ты куда собираешься? – поинтересовался он моими дальнейшими планами на жизнь.
– Ещё не знаю, – ответил я и пожал плечами. – А ты?
– Предки устраивают меня в аппарат областного совета депутатов трудящихся.

Женька сделал акцент на слове «трудящихся», намекая на то, что кто не работает, тот как раз-то и ест. В тот момент мне почему-то стало страшно за будущее областного совета и вообще за судьбу всей советской власти в целом. И не напрасно. Я как в воду глядел: через несколько лет Советский Союз не устоял и рухнул.

В тяжёлые времена безвременья, когда каждый спасался или тонул в одиночку, Женька вспомнил о своём еврейском прошлом, и его потянуло-таки на землю обетованную. Откуда он вылетал? Может, из Москвы? Если бы я знал, обязательно приехал бы проводить. Хотя мы и не были с ним большими друзьями, но я любил его за весёлый характер, доброе и немного ироничное отношение ко всему окружающему миру, за то, что он никогда не унывал.

Долгие годы я не знал, что с ним стало, а тут как-то захожу в «Одноклассники» и наталкиваюсь на его довольную физиономию. Он таки обрёл свою вторую родину – его обетованная земля находится в Калифорнии, а если точнее, то в Лос-Анджелесе, её столице. Соединённые Штаты, расчувствовавшись, приняли Жеку в качестве яркого представителя вечно гонимого племени. Теперь он живёт на американское пособие, имеет множество льгот и выставляет свои фотки, на которых непременно с кем-нибудь обнимается. Причём не с людьми, – может от одиночества, или они ему уже не интересны, – а почему-то с памятниками, кустами и даже с огромной рыбиной на берегу океана. Сам губернатор-"Терминатор" (Арнольд Шварценеггер) желает Женьке по вечерам спокойной ночи и будит по утрам своим нежным «Жека, ай уил би бэк».

Я написал ему: «Женька, вижу тебе повезло, ты счастлив там на своей новой родине», – но он почему-то мне так ничего и не ответил. И всё равно, я рад за моего друга, хотя иногда бывает обидно: «жидовской мордой» обзывали меня, а колыбельная от Терминатора и дружба со здоровенной рыбиной достались Женьке. Ну а если серьёзно, мне бы хотелось официально предупредить американское руководство: ради всего святого, не заставляйте Жеку работать и, умоляю, ничего ему не поручайте! Пускай всю оставшуюся жизнь он загорает у океана и удит рыбу. Хватит с нас развала и одной супердержавы.

* * *

Узнав, что раввин вернул отцу Виктору потерянные им документы и тем самым выручил его из большой беды, я очень захотел расспросить батюшку о встрече с этим самым раввином. Интересно, какой он? Ведь всё, что я о них знаю, почерпнуто исключительно из анекдотов. А тут такая возможность!

– Бать, – прошу при встрече с моим другом, – расскажи, как съездил к раввину, о чём вы с ним говорили, и вообще, какой он?

Чувствую, ставлю его этим вопросом в тупик.
– Какой?.. Да самый обыкновенный, нормальный человек. Посидели с ним, чайку попили, посмеялись, мол, ситуация как в том анекдоте. А потом, мне же не впервой общаться с раввином. В своё время я чуть ли не год был прихожанином одной московской синагоги.

У меня челюсть отвисла:
– Как синагоги, бать?! Ты что же, еврей?!

Отец Виктор отхлёбывает чай из своей большой кружки:
– Нет, чистокровный белорус. Но тем не менее почти год провёл среди евреев. Когда в Москву переехал, так у меня здесь даже никого из знакомых не было. Представляешь, вокруг такое множество людей, а ты среди них один. В своё время, ещё когда в Бобруйске в техникуме учился, познакомился с одной девушкой, оказалось, что у неё отец известный еврейский писатель. Как-то иду по центру Москвы, и вдруг почему-то захотелось мне зайти в дверь одного дома. Это оказалось синагога. Людей внутри почти не было, ко мне подошёл какой-то человек и спросил, кто я такой и чего хочу. Я сказал, что приехал из Бобруйска и знаю тамошнего известного еврейского писателя. Этот служитель был практически первым, кто за всё это время поговорил со мной по-человечески и пригласил приходить ещё.

Никто от меня ничего не требовал, я просто иногда приходил к ним, сидел на службах. Они напомнили мне моего дядю Цыбу.

– Какого дядю Цыбу?
– Моего родного еврейского дядю.
– Погоди, только что ты сказал, что ты белорус, а сейчас говоришь, что твой родной дядя еврей. Бать, ты меня совсем запутал!

Отец Виктор смеётся:
– Прости, я задурил тебе голову. Дядя Цыба стал нам родным в годы войны. Их семья жила в нашей деревне. Немцы пришли слишком быстро, и его родителям пришлось, бросив всё, уходить вместе с нашими войсками.

Мне было понятно все то, о чём рассказывал отец Виктор. Помню, ещё мальчиком лет десяти моя мама возила меня на родину дедушки. Это деревня недалеко от Минска. Деда уже не было на свете, зато нас встречала его родная сестра, бабушка Люба. Мы прогостили у них два дня, и бабушка Люба решила угостить нас грибным супом. Я вызвался пойти вместе с ней в лес. Мы ходили недалеко от деревни. Грибов почти не было, мы долго искали, но собрали совсем немного, и вдруг, представляете, выхожу на большую поляну, а на ней грибы, много грибов! Я, тогдашний увлекающийся мальчик, с радостью бросаюсь их собирать, но бабушка обнимает меня сзади за плечи:

– Не надо, Сашенька, не надо. Здесь никто ничего не собирает.
– Бабушка Люба, почему?
– Во время войны через наше село однажды вели большую колонну минских евреев, потом их привели на это место и закопали. В них даже не стреляли, просто закопали и всё. Земля стонала несколько дней и ходила ходуном, а каратели никого не подпускали к могиле.

Я на всю жизнь запомнил ту поляну и грибы, во множестве растущие на ней.

– Не знаю по какой причине, – продолжал батюшка Виктор – но маленький еврейский мальчик остался в деревне один, скорее всего, родители уходили так спешно, что не успели его забрать. Я расспрашивал дядю о тех временах, он совсем ничего не помнит. У моей бабушки было шестеро своих детей, а она пожалела и взяла к себе ещё и брошенного младенчика. Правда, его пришлось постоянно прятать от немцев. В доме у бабушки под печкой было небольшое углубление, вот там малыш и сидел. Иногда думаю: попробуй моего четырёхлетнего Никитку засунь в какой-нибудь шкаф хотя бы на час, так он и пяти минут не просидит, стучать начнёт! А этот сидел… Дети, что ли, тогда были другие, или понимали что-то?..

У нас в деревне на реке стояла мельница, на ней до войны мололи зерно. Немцы тоже ей пользовались. Если к мельнице подкрасться со стороны реки, то можно незаметно добраться до жерновов и пособирать с них остатки муки. Бабушкина семья всем составом периодически ходила по ночам на мельницу за мукой. Однажды их выследил часовой и стал стрелять. Он загнал детей на середину реки и расстрелял четверых старших. Бабушка, спрятавшись в кустах, зажала руками рты двум оставшимся малышам, прижала их к себе и смотрела, как тела её убитых детей плывут по реке.

Война продолжалась, немцы дошли было до Москвы, но после наши заставили их отойти назад к границе. В деревне периодически стояли немецкие военные гарнизоны, а одно время и часть войск СС. Бабушка была красивой женщиной, и в наш дом повадился заходить один эсэсовский офицер. Он всегда приносил какую-нибудь кашу. Может, человек вспоминал свою семью, может, по какой-то другой причине, но каждый раз он, приходя, ставил принесенную еду на стол, садился и смотрел, как едят дети. Бабушка всякий раз боялась, чтобы немец случайно не застал в доме третьего младенца, маленького чернявого Цыбу, резко отличавшегося от голубоглазых ребятишек с соломенного цвета головками.

Однажды офицер зашёл к ним поздно вечером:
– Мать, я знаю, ты прячешь в доме еврейского ребёнка.

Та начала было возражать, но эсэсовец перебил:
– Поступил донос. Завтра тебя сожгут вместе с детьми, у вас есть время до утра, чтобы скрыться.

Бабушка собрала своих детей, маленького Цыбу и немедля ушла в лес. В большой воронке из-под бомбы она устроила землянку, которая на несколько лет стала их домом.

После войны только в 1947-м году им удалось вернуться в деревню и построить маленькую деревянную избушку. Цыба прожил вместе со своей приёмной матерью ещё несколько лет, пока в начале пятидесятых не вернулась в деревню его родная мать. Где она была и почему так поздно вернулась – отец Виктор не знает, он только помнит, как эта уже пожилая женщина приходила к ним домой. Она курила трубку, и запах табака очень нравился маленькому Вите. С помощью соседей Цыбе и его маме построили дом, где они и поселились.

Витина бабушка всю жизнь молилась Богу. Будучи неграмотной, она помнила наизусть всю Псалтирь и ещё знала множество народных «кантов», которые могла петь чуть ли не часами. Их деревню окружало большое озеро, а бабушка перевозила по этому озеру людей на лодке. В восемьдесят лет она ещё была способна вплавь переплыть озеро туда и обратно.

В ночь на Рождество она брала ведро, насыпала в него зерно, вставляла большую самодельную свечу и вручала его детям. Те семенили впереди, а мать с иконой святой великомученицы Варвары шла за ними и всю дорогу пела: «Богородице Дево радуйся…». Так они обходили вокруг деревни и ближайшего к ней посёлка. Маленький Цыба ходил вместе со всеми, хотя бабушка не стала крестить мальчика еврея. Она говорила: «Пускай сперва вырастет, тогда сам и решает».

Кстати, эту традицию ночного крестного хода на Рождество вокруг села застал ещё и маленький Витя. Вместе с братом они носили в ведре свечу, а за ними шли человек пятнадцать женщин всё с той же иконой святой Варвары – наверно, потому что эта икона была единственной сохранившейся после войны святыней в их доме.

– Когда местные власти решили бороться с религиозным дурманом, – продолжал свой рассказ отец Виктор, – они послали участкового разобраться с молитвенниками. К нам пришёл наш сосед через дом. Когда-то бабушка присматривала за всеми соседскими детьми, пока их родители работали в поле, участковый и был одним из тех бывших её воспитанников. Он пришёл к нам в дом, сел за стол и принялся, было, составлять протокол:

– Так, Мария Николаевна, – с важным видом начал милиционер, – до каких пор будете народ смущать вашим Богом? Разве вы не знаете, что Бога нет?

Бабушка в это время тёрла тряпкой большой казан на печи.
– Что ты сказал?! – встрепенулась старушка. – Бога няма?!! И гэта ты мне говоришь, забыв, поганец, как я тебе … вытирала?!
И тряпкой, что была в её руке, давай хлестать участкового! Тот, уворачиваясь от ударов, мухой вылетел из хаты.
– Баб Маш, – извиняющимся тоном начал парень, – я что? Я ничего. Это начальство распорядилось, а я ничего, баб Маш, не сердись.

На Пасху бабушка красила яйца, пекла кулич и за три дня до праздника шла пешком в Могилёв. Возвращаясь домой, одаривала детей крашенками и куском освящённого кулича. Как-то мы с братом расшалились и стали кидать в бабушку пасхальными яйцами, а она села на стул, смотрит на нас и говорит с такой болью: «Што же ж гэта з вас вырастет, хлопчики?..»

Дядя Цыба к этому времени, похоронив мать, женился и работал приёмщиком стеклянных бутылок и прочего вторсырья. Отстроил себе большой каменный дом и жил зажиточно. А у нас случилась беда, ночью загорелся дом. Помню, как отец выхватил нас, спящих, из кровати, посадил верхом на коника, ударил того ладонью, и коник помчал вперёд, вынося нас с братом на себе из огня. Всё сгорело, страшное это дело, пожар. Дядя Цыба пришёл на пепелище и забрал всех нас в свой дом, а сам с женой и недавно родившимся маленьким сыном перебрался жить в баньку. Так этот дом за нами и остался. И вообще он нас никогда не забывал, постоянно помогал деньгами, учил, лечил.

Ты знаешь, батя, мне и воевать пришлось, и в органах служить, сколько смертей повидал, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь умирал как моя бабушка. Как сейчас помню, 28 февраля, снегу намело видимо-невидимо. Бабушка просыпается утром и объявляет: «Сегодня я умру, собирайте всех родных». Нагрела воды, помылась. «Надо почтальёнку, – говорит, – дождаться, пенсию получить. На неё меня и похороните». Дождалась, расписалась за полученные деньги, пошла, легла на кровать и велела всем к ней подойти. «Теперь просите у меня прощения». Мы попросили. «Бог простит, – ответила она, – и меня простите». Велела пригласить деда Михася, его у нас звали «дьячком». Они с бабушкой ходили по домам петь по покойникам. Тот пришёл сразу же с Псалтырью. Потом она подозвала меня и сделала знак, чтобы я к ней наклонился: «Внучек, молись обо мне, я знаю, ты ещё батюшкой станешь, только характер тебе надо менять». Перекрестила всех нас и умерла. Вздрогнула так немного, выдохнула – и всё.

На похороны непонятно откуда съехалось множество людей. Оказалось, бабушка молилась об очень и очень многих, и в наших местах её почитали как праведницу.

– Слушай, бать, а твой дядя Цыба в церковь не ходил, не помнишь?
– Нет, он не ходил, но веровал по-своему, пост держал, в субботу старался не работать, а вот его сын, тот крестился, даже ездил для этого в Могилёв. У нас там в наших местах немало евреев, и замечаю, что многие потихоньку идут в Православие. Уже даже священников встречал. А вообще, бать, я им даже немного завидую.
– Не понял, это кому ты завидуешь, евреям что ли?
– Вот именно, им и завидую. Помнишь, как сказано в Евангелии от Иоанна: «И от полноты Его все мы приняли благодать на благодать». По Апостолу, бать, мы с тобой дикая ветвь, привитая к единому корню, их Господь отверг ради нашего спасения, чтобы и нам с тобой хватило места за брачным столом [см. Рим.11:17-18] А теперь вижу, многие из них приходят в Церковь, видать время такое пришло во исполнение пророчеств.

Из всей когда-то большой бабушкиной семьи осталась только одна её дочь – мама нашего отца Виктора. Всю жизнь проработала учительницей и в храм не ходила, но доставшийся от матери образ святой Варвары великомученицы держит на почётном месте над телевизором. Говорит, начала, мол, молиться.

Нет уже и дяди Цыбы, смерть разлучила их, всех похоронили на разных кладбищах: кого на православном, кого – на еврейском. Батюшка приезжает к себе на родину и идёт служить на дорогие ему могилки. Сперва отправляется к православным и служит на могилках у бабушки, отца, братьев. Потом – к дяде Цыбе, на еврейское, и служит там.

– Бать, – обращается он ко мне, – ты не осуждаешь меня, что я, православный священник, служу и там и там?
Я ему отвечаю:
– Ты священник, отец Виктор, и твоё дело – молиться, в том числе и о своих близких. А война, брат, такая штука, которая людей разной веры и крови, порой независимо от их желания, соединяет в одну семью и делает родными. Как же тебе не помянуть своего еврейского дядю? Молись, бать, я тебя не осуждаю.

Отец Виктор рассказывает мне о том, как уже было отчаялся найти пропавшие документы, а я вот о чём в этот момент подумал. В Москве служат всего чуть больше тысячи православных священников, один из них заезжает помыть машину на одну из бесчисленных автомоек столицы. По рассеянности он оставляет на спинке стула пакет с важными бумагами, а находит его никто иной, как заехавший следом за батюшкой на ту же самую мойку раввин, число которых в Москве вообще ничтожно мало. Если бы я был математиком, то даже для интереса высчитал бы вероятность такого совпадения.

А может, это и не совпадение, может, по молитвам бабушки и дяди Цыбы и произошло это чудо, когда в таком огромном мегаполисе одного попавшего в большую-большую беду православного батюшку выручил один еврейский раввин?..

Священник Александр Дьяченко

20 мая, 2011 • pravmir.ru/evrejskij-vopros

На "Православии и мир" помещён мой новый рассказ. Вернее, для меня он уже не новый, я написал его достаточно давно, и даже в блоге печатал немного (Анекдот). В моей голове этот текст рождался долго, из разных частей. Потом только я скомпоновал в одно повествование.

 
PS   Странно. Я читала этот рассказ раньше. Теперь не то чтобы знак поменялся, но тональность - явно иная...

 

PPS   Прообраз этого рассказа, мини-рассказ о.Александра «Анекдот»:
(Анекдотом раньше называли разные реальные истории)

Мой друг отец Виктор решил помыть машину. Дело было пару дней назал в Москве. Заехал он на какую-то мойку, загнал машинку на мытьё, а сам устроился в комнате ожидания. С собой у него были документы, очень важные для любого священника. Чтобы документы во время мытья машины не пропали, он взял их с собой. Пока ждал, поговорил несколько раз по телефону, и уходя благополучно оставил пакет с бумагами висеть на спинке стула.

Спохватился только поздно вечером, помчался на мойку, бумаг, разумеется, никто не видел. Убитый случившимся, возвращается домой и думает, как же я теперь стану их восстанавливать? А самое главное - когда, если завтра я должен предъявить их большому начальству. И тут звонок:
- Батюшка, я такой-то и такой-то, раввин такой-то синагоги, нашёл на мойке ваши документы и хочу их вам вернуть.

Я это к чему, в Москве всего чуть больше тысячи отцов, и один из них заехал помыться на одну из безчисленных моек столицы. Он теряет документы, а находит их раввин, число которых в Москве вообще ничтожно мало. Задача: вычислить вероятность подобного совпадения.

И долго бы ещё ломали голову математики, если бы не узнали о такой подробности...

В годы Великой отечественной войны бабушка отца Виктора прятала у себя в доме маленького еврейского мальчика. Было очень тяжело жить под немцем. Бабушка из шести своих детей потеряла четверых, а мальчика по имени Цыба сохранила. Она прятала его где-то под печкой, и только ночью позволяла ему выйти подышать свежим воздухом.
Незадолго до прихода наших в их дом зашёл офицер СС и как бы невзначай сказал бабушке по-русски:
- На вас донесли, вы прячете маленького еврея.
Бабушка начала было отпираться, но офицер её перебил:
- Сегодня ночью вас придут убивать. Повернулся и ушёл.

Бабушка немедленно взяла детей, мальчика Цыбу и ушла с ними в лес. Ночью их дом сожгли...

Когда наши вернулись, то вернулись и уцелевшие жители деревни, в том числе и евреи. Они забрали Цыбу к себе...

Мальчик вырос, остался в родной деревне. Он занимался приёмом стеклотары и прочего вторсырья. Жил зажиточно, имел хороший дом. Бабушку всегда почитал как свою мать, помогал её детям и внукам. Очень любил будущего отца Виктора.

Когда случилось несчастье и бабушкин дом сгорел, то дядя Цыба отдал их семье свой собственный. После смерти бабушки будущий батюшка (о.Виктор) приезжал в дом к дяде Цыбе...

Сейчас они все уже умерли. Мальчик Витя стал отцом Виктором. Он приезжает к себе на родину и идёт на православное кладбище, где служит на могилках своих родных. Потом идёт на еврейское кладбище и служит на могилке дяди Цыбы.

- Батя, - обращается он ко мне, - ты меня не осуждаешь, что я, православный священник, служу и там и там?
А я ему отвечаю:
- Ты священник, отец Виктор, и твоё дело молиться, в том числе и о своих близких. А война, такая штука, которая людей разной крови и веры, независимо от их желания, соединяет в одну семью и делает родными. Как же ты не помянешь своего еврейского дядю? Молись, батя, я тебя не осуждаю!

Может молитвами дяди Цыбы и произошло это чудо, когда в таком огромном мегаполисе, одного православного батюшку, попавшего в большую большую беду, выручил один еврейский раввин?

 
PPPS   В этой истории мне сразу бросилось в глаза одно: именно Цыба из всей деревни неплохо устроился приёмщиком стеклотары и стал зажиточным, а не Виктор. Случайность? :)
Священник Александр Дьяченко:
Нет, не только дядя Цыба…
В белорусских деревнях нередко так жили - целыми улицами: белорусская, еврейская, польская…
А отец Виктор по натуре - воин, ему на стеклотаре - только спиваться!
Кроме того, отец Виктор сейчас здорово прогрессирует как священник, и к этому Рождеству награждён камилавкой!…

Posted on Dec. 30th, 2010 - alex-the-priest.livejournal.com/42873.html