«Венец творенья» отца Ярослава Шипова - У меня их знаете сколько было? Мильены, наверное! Матрац был деньгами набит - подумаешь!

К концу войны приход за нерентабельностью закрыли - живых людей не сохранилось, и Лукерья, служившая в церкви ключницей, вышла в отставку. Переехала поближе к Москве - купила полдома в деревне Карамышево - и зажила себе ничего не делая, благо для одинокого существования сбережений хватало.

Хозяином другой половины был Иван Тимофеевич Корзюков - человек рукодельный, мастеровой: пчел держал, ботинки чистил, столярничал. Лукерья по долгу бывшей своей службы относилась к умельцам разных полезных ремесел с особенной заинстересованностью, и, вероятно, Иван Тимофеевич смог бы вскорости добиться ее расположения, когда б не одно обстоятельство: сосед имел крайне нескладную конфигурацию. Туловище его сильно вытягивалось вверх в ущерб шее и даже отчасти голове. То есть это был нормального роста человек с очень высокими прямыми плечами, из которых выпирала маленькая, словно обтаявшая, голова. Для придания голове хоть какой-либо стройности Иван Тимофеевич постоянно напяливал на нее шляпу. Держаться шляпе, кроме как на ушах, было не на чем, и уши от многолетнего на них воздействия оттопырились, наклонились и заняли совершенно горизонтальное положение, иначе - сделались параллельны плечам.

На лице Ивана Тимофеевича вполне хватало места для носа и глаз, но лба почти не было, а под носом в неимоверной тесноте лепились рот с подбородком.

- Небогоугодно это, - подозрительно приглядывалась к соседу Лукерья.

Иван Тимофеевич всерьез занимался огородничеством и садоводством. Участок его был так аккуратен, как бывает разве только у немцев или у англичан. Половина же, отошедшая к Лукерье, быстро позарастала бурьяном, а на все замечания соседа о необходитмости рыхления кругов под деревьями Лукерья с равнодушием отвечала: "Ежели оно родит - и так родит."

Иван Тимофеевич носил с пустыря конский навоз. Лукерья тащила всякую найденную деревяшку, железку, кусок кирпича и складывала в кучу под вишнями.
- Зачем?- изумлялся сосед.
- Матерьял, - хладнокровно объясняля Лукерья. - Нельзя, чтоб исчезнул.
- Я могу достать для вас хорошего кирпича, досок, бревен...
- На кой? - недоумевала Лукерья.
- Ну, вам же надобно для чего-то?
- Не надобно. Бог дал, - и показывала, к примеру, на кусок водопроводной трубы, - я подобрала. Вот и все.
- А зачем? - возвращался сосед к началу.
- Я ж говорю - матерьял! Что непонятного?

Зимой в "матерьяле" поселилась собака. Лукерья никак не отваживала ее и даже кормила, то есть выбрасывала теперь мусор не в выгребную яму, а под крыльцо, что по достоинству оценили все бродячие псы.

Весной, когда ненатурально ровные грядки соседа покрылись налетом всходов, Иван Тимофеевич объявил собакам войну: расклеил на заборах невесть где добытые печатные объявления об опасности заражения бешенством, вызвал из Москвы "живодерку", которая, правда, из-за распутицы не добралась, стал ходить по деревне с ружьем и однажды гордо похвастался, что "прибил наконец мерзавца, который топтал морковь".

- Так это же мой Трезор! - завопила Лукерья.
- Возможно, согласился сосед. - Но ведь он - собака, а морковь - для меня.
- Ну и чего?
- А я человек. - Видя, что ход его рассуждений Лекурью не убеждает, вразумляюще заключил:
- Венец, значит, творенья
.

У Лукерьи глаза вытаращились до того, что стали сухими.
- Венец творенья? - переспросила она.
И тут с женщиной случился приступ, вроде астматического: она даже засмеяться не могла - выла и захлебывалась в этом вое.

- Пусть - не я, пусть - вы, - недоумевал Иван Тимофеевич , но не Трезор же?...

С трудом добралась она до кровати и повалилась ничком. В конце концов этот приступ сменился приступом голода - так много сил потеряла Лукерья.

Иван Тимофеевич недолго обижался на смех соседки. В начале лета он попросил помощи: умерла единственная его родственница, и нужно было перегнать из Расторгуева доставшуюся в наследство корову.

Первые километры, пока под ногами была земля, шли споро. Но потом земля кончилась, и животное сбило об асфальт копыта. Во дворе четырехэтажного дома на Мытной заночевали. Иван Тимофеевич подоил корову, привязал к дереву на газоне, попили с Лукерьей молока и, привалясь друг к дружке спинами, уснули. Ночью было свежо, но Лукерья, прижимаясь к всхрапнувшему соседу, не замерзала.
"Все-таки с мужиком-то хорошо, - оценивала обстановку Лукерья. - Бывало, и печку натопишь, и ватным одеялом укроешься - все равно холодно, а вдвоем даже на улице - и то ничего".

Вся ее "личная жизнь" сводилась к четырем дням замужества, а на пятый - это было в ее родном городке в тысяча девятьсот восемнадцатом - муж, не успев стать ни белым, ни красным, погиб от случайной, предназначавшейся вовсе не ему пули: сшиблись на окраине два отряда, перестрельнулись и разлетелись, а он по улице шел да там и остался.

Стала Лукерья что ни день в церковь ходить - молиться за упокой души убиенного. Через это усердие на службу к батюшке и попала. Четверть века у него проработала. Строг был батюшка, так что никакой "личной жизнью" она не обзавелась.

Теперь во дворе на Мытной Лукерья с тихой скорбью думала о своем одиночестве и винила себя за бесчуственное и даже, как ей казалось, недоброе отношение к столь теплобокому Корзюкову.

На рассвете корова пощипала травки и, не дав молока, тронулась дальше. Однако вскоре совсем обезножела: поревела, поревела и залегла прямо на тротуаре.
Город начинал просыпаться - появились на улицах машины, дворники с метлами и жестяными совками.

- Пропадет животное! - всхлипнул Иван Тимофеевич.
- Снимай сапоги! - приказала Лукерья.
- Зачем?
- Снимай да надевай ей на ноги! Мысками назад!...

В шесть утра на Большой Каменный мост взошел босой Иван Тимофеевич с развевающимися тесемками исподних штанов, за ним плелась на веревочке черно-белая худая корова в кирзовых сапогах носками назад. Причем один был на правой передней, другой - на левой задней ноге. Следом, с фанеркою и ведром, приготовленными на случай внезапности, шла Лукерья.
Всю эту команду на спуске с моста остановил милиционер. Долго и небеспристрастно беседовал, но проникся чувствительностью и разрешил пройти: "Чтоб духу вашего через минуту здесь не было!"
Может, конечно, дело было вовсе не в чувствительности, а в духе. Но так или иначе, а пропустил.
И корова дошла до Карамышева. Правда, для этого пришлось купить у инвалида-старьевщика еще одну пару сапог.
В те годы по Москве бродило много старьевщиков: "Старье бере-ом, старые вещи покупа-аем". В их огромных заплечных мешках валом лежали новенькие, "ни разу не надеванные вещи": сапоги от тех, кому обувка уже не надобилась, гимнастерки, шинели, фуражки....

Лето соседи прожили душа в душу. Иван Тимофеевич частенько намекал Лукерье на то, что полдома - хорошо, а дом - лучше, и также - про сад-огород. Лукерья пожимала плечами, томно вздыхала и опускала долу глаза. Но как только Иван Тимофеевич начинал жаловаться, что, дескать, устает, что не успевает управляться с хозяйством, соседка встряхивалась и решительно возражала:

- Ну уж нет, это уже невозможно: и корова, и поросеночек, и пчелы. И огород, и сад - невозможно.
- Да я пчел уж как-нибудь сам, - робко отступал Иван Тимофеевич.
- И огород тоже, и в общем-то поросеночка, - заканчивал он совсем шепотом.

Несколько подумав над этим дипломатическим меморандумом, Лукерья приходила к выводу, что ей предлагается полностью взять на себя заботы о черно-белой корове, половину забот о поросенке и, кроме того, удвоить объем стирки, уборки и прочих домашних дел.
- Нет! - звучало ее последнее слово, и разговор прекращался до следующего раза.

К середине лета Иван Тимофеевич сумел убедить соседку, что "матерьял" пришел в полнейший упадок и следовало бы от него как-то избавиться, не то, случись искра, вспынет пожар.

- Бог дал - Бог взял, - неожиданно легко согласилась Лукерья и, пока Иван Тимофеевич ездил на Ваганьковский рынок продавать мед, наняла двух "умельцев", которые закопали хлам прямо посреди сада.
Вернувшись домой и увидев выросший за день курган, сосед ахнул:

- Это ж земля! - имея в виду, что загублена территория, пригодная для земледельчества.
- Все из земли вышло и все туда же должно уйти, - отвечала Лукерья, разглядывая открывшиеся с высоты прекрасные дали.

Но, несмотря на полное пренебрежение к агротехнике, яблок, вишен и слив в ее саду уродилась прорва.А у Корзюкова, напротив, был неурожай, одно дерево и вовсе усохло.

- Это все из-за вашего "матерьяла"! - обижался он. - Не иначе - подземными водами заразу какую-то занесло.
- Полно!- отмахивалась соседка. - На моем участке ничего не гибнет. Просто вы продыху растениям своим не даете: все что-то пилите, мажете, поливаете - тьфу, право. Им ведь тоже воли охота.

Иван Тимофеевич уговаривал поскорее собрать урожай да свезти на рынок, но Лукерья не торопилась, и в конце концов сад обчистили карамышевские мальчишки.
- Беда-то какая! Ах, беда! - причитал Иван Тимофеевич, ломая на груди руки.

А Лукерья облегченно перекрестилась:
- И мне польза, и ребятишкам - хорошо.
- Как же вас старостой -то держали? Вы же растрачивались, наверное?
- Боже упаси! Там ведь добро церковное - как можно?

... Осенью Иван Тимофеевич предложил обшить дом тесом.
- Зачем? - пожала плечами соседка.
- Для тепла.
- Эх, голубчик! Не в том тепло-то! - и отказалась.

К зиме половина дома была обшита свежими досками, другая так и осталась чернеть древней сосной.
Между тем Лукерья сумела вновь накопить горку разнообразного "матерьяла", и в этой горке поселился новый Трезор.

Однажды зимой Лукерья пригласила соседа на день рождения. Выставила бутылку "белой головки", закуску приготовила, пирог испекла. Иван Тимофеевич принес в подарок кагору:
- Вы дамочка церковная, божественная, так что я кагорчику в том смысле, что и сам водки не употребляю.
Подумав и ничего не поняв, хозяйка решительно указала:
- Садитесь!

Выпили винца. Лукерья предложила спеть песню. Сосед стал смущенно отказываться, и Лукерья самостоятельно спела сначала "Шумел камыш", потом "Темную ночь", "Огонек" и наконец "Что стоишь, качаясь, то-он-кая рябина..."

Терпеливо дослушав историю про рябину, которой хотелось перебраться к соседу-дубу, Иван Тимофеевич спросил:
- А у вас, извиняюсь, конечно, сбережений-то много еще осталось?
- Все кончилось, голубь мой, все! Менять нечего, покупать не на что.

- Это нехорошо! Совсем, знаете ли, нехорошо! - И полюбопытствовал: - Огородничеством, стало быть, займетесь? А может, и поросеночка?...
- Что вы? - возразила Лукерья. - Зачем? Я устроилась охранником на строительство моста: ночь дежуришь - ночь дома.

- Но ведь это, - наморщил он переносицу, - совсем мало денег.
- А на кой их много-то? Проживу! У меня их знаете сколько было? Мильены, наверное! Матрац был деньгами набит - подумаешь! Батюшка церковные деньги у меня хранил... Чего вы там углядели?...Да не этот матрац - в этом солома... А нынче взяла я остатки и пошла тратить! Ведь... Ой, щеки горят. Всегда у меня так от кагорчика.... Ведь пока есть деньги, их надо тратить, потому что, когда их не будет, нечего будет и тратить, вот...

- Что ж вы приобрели! - острожно спросил Иван Тимофеевич.
- Ружье. С патронами. У охотника одного.
- Зачем?!
- Хотелось, знаете, себе подарочек какой-никакой сделать, - улыбнулась Лукерья.
- Пятьдесят лет все-таки. Попалось ружье, и хорошее, сказали, ружье, да к тому же еще с патронами....

- Неправильно вы живете, - испуганно заключил Иван Тимофеевич , - очень неправильно.
Она опустила голову, положила ладони на край стола и затихла. Сосед что-то говорил, говорил, но Лукерья молчала. Он обиделся и ушел. А Лукерья, отставив в сторону недопитый кагор, откупорила бутылку водки.

Поздно ночью она запела. Иван Тимофеевич проснулся. "Фи-и-и..." После каждого "и" она набирала воздуху, так что всякое следующее делалось громче и выше предыдущего. Наконец, достигнув предела возможностей, она сорвалась с этой высоты истошным бомбовым воем: "Фиильдеперсовы чулочки, фильдеперсовы мои!"

- Что с вами было?- участливо спросил ее на другой день Корзюков.
Лукерья нахмурилась:
- Это когда?
- Да ночью! Сегодня ночью! Вы не то пели, не то кричали...

- А-а, понятно. Это я напилась. Сроду не напивалась, а теперь напилась. - И, прекинув за плечо ружье, направилась к калитке.
- Куда же вы?

- Пойду потренируюсь: нынче ведь на охрану объекта заступать - мало ли что, а я стрелять не умею.
- Так неужели вы сможете на такое решиться? Вы ведь как-никак дамочка божественнеая и насчет всего такого-прочего...

Она недоверчиво посмотрела на него исподлобья:
- Да вы что, голубь? Неужели не понимаете? Это ж не огород, это же стройка - дело общественное! Я коменданта так и предупредила: ежели жулик или шпион какой сунется, я его сходу... Прости, Господи! - и перекрестилась.
- Ну а что, - Иван Тимофеевич поперхнулся, - что комендант?
- Валяй, говорит: один раз в воздух, а потом - стреляй. Только вот он ружье казенное даст, а я стрелять не умею, так что потренироваться надобно.

Так и зажила Лукерья: днем спит или тренируется, ночью дежурит или выпьет водочки и поет.
Не выдержав однажды очередного "фи-и", Иван Тимофеевич постучал в стенку.
- Войдите, - вежливо пригласила Лукерья. Никто не вошел. - Чепуха какая-то... Фи-и-и-и...

Он постучал громче. Тут наконец Лукерья сообразила, в чем дело, и, отрицательно помотав головой, продолжила:
- Фи-ильдеперсовы чулочки, фильдеперсовы мои...

Сосед стал бить чем-то тяжелым. Лукерья раздосадованно вздохнула и, взяв кочергу, ответила. Звук получился дребезжащим, противным. От его неказистости сосед словно бы даже воспрянул.

- Все одно твоя не возьмет, - глядя сквозь бревна, пренебрежительно сообщила Лукерья и сменила кочергу на топор. Удары обухом получились хоть и тяжелыми. но глухими. Выслушав их, Иван Тимофеевич просто зашелся в победном бое. "Чем же это он так? - позавидовала Лукерья. - Горомко, четко - прям молодец! - Отложила топор, внимательно огляделась и придумала: - Ну, держись!" Через минуту дом содрогнулся от выстрела. Сосед стих.

"Фи-и-и-и-и-ильдеперсовы чулочки, фильдеперсовы мои!...
На другой день пришел участковый.
- Не пущу я вас, - сказала она через дверь.
- Взломаем.
- Стрелять стану.

Он помолчал, обошел дом, переговорил с соседом и возвратился:
- Отчего ж Иван Тимофеевич вам так не нравится?
- А вам нравится?
- Это не имеет отношения к делу. Он человек проверенный, всю жизнь здесь живет. Был первым в деревне колхозником, первым, опять же , ополченцем. Контужен, инвалид...

- Жлоб он, - возразила Лукерья, - для всех - инвалид, а на себя пахать - трактор.
- А вы сами, как нам известно, религиозным дурманом занимаетесь.

- Ну ты вот что, - притомилась Лукерья, - я охраняю стройку коммунизма, а ты меня на пост не пускаешь. Это как понимать? Может, ты враг народа или шпион? Может, напарники твои сейчас объект взрывают, а ты меня тут задерживаешь, а? Тебя, диверсанта, стрелять надо, сейчас я ружье заряжу...
Милиционер ушел.

Отношения между соседями ухудшались. Иван Тимофеевич разгородил сад крепким глухим забором, потом разгородил и чердак. Случалось теперь, что они месяцами друг дружку не видели. Петь Лукерья стала значительно реже - с деньжатами было туго, да и здоровье не позволяло. Сосед тоже прибаливал - несколько раз уже его забирали в больницу. Так и жили, каждый на своей половине.

Однажды весенней ночью Лукерья проснулась с ощущением неопределенной, но сильной тревоги. Пошастав туда-сюда по комнате, она оделась и вышла во двор.Было полнолуние - время призрачных, мрачных теней. Ее вдруг обуял дикий, животный страх. Она бросилась в дом, закрылась на все замки, взяла ружье, но страх не проходил.

- Иван Тимофеевич ! - закричала она.
Он не отвечал.
- Фи-и-и-и-и-ильдеперсовы чулочки! - и ударила в стену прикладом.

Металась она до утра. Утром выяснилось, что Корзюков умер.
Хоронила его одна Лукерья - никаких родственников у соседа не оказалось. Казенный человек объяснил Лукерье, что все свое добро Иван Тимофеевич отрядил в ее пользу: две сберегательные книжки, пачку облигаций и столько-то рублей наличными.
"Потому как она - венец творенья, хотя и живет неправильно", - оканчивалось завещание.

- Зачем? - сказала Лукерья с горечью. - Ничего этого мне не надо.
- Каково будет ваше распоряжение в таком случае?
- Столько калек, сирот...
Казенный человек обрадовался и предложил подписать соответствующую бумагу.

И накатились на Лукерью кладбищенские заботы: то камушек нужен, то оградка, то цветы. Стала она ездить на Ваганьково каждое воскресенье. Ездила-ездила и доездилась: совершенно в духе домостроевского романтизма уснула однажды прямо на земле - на могилке - и простудилась. А как только простудилась, сразу все наперед и поняла. Для начала зашла в церковь: исповедалась, причастилась.

Потом продала ружье, разыскала казенного человека и оставила ему сколь было денег.

Наконец, покончив со всеми делами, упросила карамышевскую почтальоншу захаживать по утрам "для контроля" и легла болеть. Покашляв недельку, с чистой совестью умерла.

Казенный человек выполнил ее последнюю волю и похоронил рядом с Иваном Тимофеевичем.

 
Рассказ «Венец творенья». Ярослав Шипов, священник. Сборник рассказов "Райские хутора", Москва, 2007

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента!

Очень трогательно

Дорогой отец Ярослав!

Присоединяюсь ко всем благодарностям за Ваши замечательные рассказы. Много лет являюсь Вашим читателем, часто дарю друзьям книги с Вашими рассказами. Дай Бог Вам сил и радости!

Уже давно хотел спросить Вас про рассказ "Венец творенья". Он стал одним из самых любимых для меня и моей семьи. Как-то...прониклись мы до глубины души этой историей. Если можно - расскажите, пожалуйста, были ли реальные прототипы у Лукерьи и Ивана Тимофеевича, были ли вы знакомы с ними, или знаете по рассказам?

Благодарю за ответ, дорогой отец Ярослав!