«Маневр майора Торопова». Ярослав Шипов (священник ныне), рассказ - журнал СМЕНА, номер №1338, Февраль 1983

Жизнь наша протекала легко: мы охраняли и обслуживали небольшой склад горюче-смазочных материалов. Располагался он в стороне от войсковой части, и начальство наведывалось к нам редко.

Мазутная команда, как мы сами себя называли, состояла в основном из «военкоматовских отходов», то есть из призывников старшего возраста, у которых кончились существовавшие по тем или иным причинам отсрочки. Были среди нас и выпускники и недоучившиеся студенты, добропорядочные папаши и разведенные холостяки.

Служилось нам спокойно и тихо: ни ссор, ни поломок да и вообще никаких ЧП. Все бы ничего, да только, как дойдет дело до стрельб, смотров, соревнований, мы, как ни стараемся, выше последнего места подняться не можем. И ладно бы: раз – последнее, другой – еще какое-нибудь, так нет ведь – решительная определенность.

Наш командир капитан Белочкин, столкнувшись с этим удивительнейшим явлением, испробовал все традиционные средства, но ничто так и не помогло. И оттого, вероятно, что средства эти рассчитаны на подростков, а мы... Ну, отправят на кухню. И что? У меня, скажем, мать никогда не умела готовить, да и жена, надо отдать ей должное... И я к тому времени уже столько картошки начистил, столько щей наварил, столько котлет навертел, что всей мазутной команде за год не съесть, даже если всяк будет в три горла лопать.

Мыть пол в туалете? Мусор вывозить? Ну так за людей эту работу никто никогда еще и не делал. Я вот с тех пор, как перебрался в дом-новостройку, чуть ли не ежедневно собирал на лестнице мусор, вываливаемый жильцами мимо мусоропровода: картофельные очистки, пивные пробки и папиросные окурки определял в совочек веником, а что покрупнее или погрязнее – рукой, знают: кто-то все равно приберет. Полагают, наверное, что уборщица. А я, между прочим, ее ни разу так и не видел. Скорее всего ее вообще нет, потому как лестницу не только подметать, но и мыть приходится.

Неумение преодолевать брезгливость – свойство людей несамостоятельных. В нашей команде таковых не было. Мы хладнокровно выполняли все, что приказывал капитан: чистили, драили, мыли, скоблили, красили, в отличие от восемнадцатилетних никогда не высказывали недовольства: какая, собственно, разница, все равно что-то делать надо, не одну работу, так другую какую-нибудь, лишь бы была в ней хоть капля смысла.

После того, как мы в очередной раз заняли последнее место, к нам прислали проверяющего. Им оказался майор Торопов.

В каждой части есть офицер, о котором рассказывают легенды. У нас таким офицером был Торопов. Ходили слухи, что он отлично стреляет из любого оружия вплоть до минометов и пушек, что в совершенстве владеет приемами самбо, дзюдо, каратэ, бурятской, таджикской, грузинской и других национальных видов борьбы, что умеет водить машину, бронетранспортер, танк, трактор, косилку, комбайн, катер и самолет.

Рассказывали, как на учениях он помешал превосходящим силам «противника» форсировать реку. «Противник» все вроде предусмотрел: навел переправу ночью, навел быстро, бесшумно. Когда разведчики доложили об этом Торопову и когда Торопов узнал, что командование поддержки не обещает, он решил воспользоваться единственным выигрышным в его ситуации моментом: переправа была на километр ниже по течению. Скатив в воду десяток бочек из-под горючего, Торопов отправил вместе с бочками пару солдат. Пока «противник» вылавливал скребущиеся о металл переправы бочки, солдаты ручными дрелями просверлили дырки в понтонах. А потом уплыли дальше и выбрались в расположение «своих» войск. Едва начало светать, еще в тумане «противник» двинул вперед технику. Два танка перекатились, и мост стал тонуть. Пришлось срочно разбирать его, наводить новый. Туман рассеялся, поналетели самолеты, форсирование сорвалось. А переправившиеся танки Торопов будто бы еще и в плен взял.

Конечно, не все в этих байках точно соответствовало действительности, к тому же и вариантов ходило множество, однако нетрудно было заметить, что во всех вариантах майор неизменно представал высокопрофессиональным военным. А тот уважительный, подчас даже восхищенный тон, с которым рассказывали о нем солдаты, наводил на мысль, что Торопов, как принято говорить, «родился в офицерских погонах».

И вот он приехал. Ничем не примечательный майор лет тридцати пяти. Обошел территорию, осмотрел помещения, сделал мимоходом несколько деловых замечаний. Потом мы провели показательные физзанятия, погасили учебный пожар, ручной аварийной помпой перекачали горючее из одной цистерны в другую. Майор пообедал с нами в нашей столовой, переговорил с Белочкиным, и мы построились для того, надо полагать, чтобы ознакомиться с выводами и рекомендациями.

– Вы все делаете правильно, – сказал Торопов, глядя нам под ноги, – нормально делаете. Но вы работаете. – Поднял глаза. – Да, работаете. – Всматриваясь в лица, он медленно переводил спокойный взгляд. – Конечно, – согласно кивнул головой, – воинская служба – это прежде всего работа. Но не только она. – Майор задумался, не то подбирая слова, не то вспоминая что-то. – В вас крепко засела гражданская жизнь. Ну, да это вполне естественно, – он вздохнул, помолчал и с внезапной строгостью в голосе громко спросил:

– Значит, так: кто с Украины?
– Я! – вышел из строя рядовой Пересаденко.
– Спойте нам во весь голос: «Запрягайте, хлопцы, коней». Пересаденко недоуменно смотрел на Торопова.
– Пойте, пойте, пожалуйста, – повторил майор. Солдат воздел лицо к небу и начал...
– Стоп! – приказал Торопов. – Станьте в строй. Мы растерянно ждали, что последует далее.
– У кого есть наколки?

Вопрос был совершенно неожиданным, да и мало кто понял смысл его, но рядовой Круглов, понурив голову, молча шагнул вперед.

– Голубей гонять приходилось? Круглов невесело усмехнулся:
– Приходилось, а что? – Но, посмотрев на Торопова, в мгновение посерьезнел. – Так точно!
– Просвистите: «Здравия желаю, товарищ майор».

Выпятив нижнюю челюсть и растянув губы, солдат отчетливо просвистал заказанное приветствие.

– Хорошо, – заключил Торопов и попросил нас назвать несколько строевых песен. Кто-то сказал: «Не плачь, девчонка», Круглов – «Через две зимы». «А из старых – ничего не знаете?» – поинтересовался майор. Мы стали припоминать. Припоминали, припоминали, и майор выбрал две, одну из которых от начала до конца знал Пересаденко, другую – я.

– Кто обучался в музыкальной школе? – спросил вдруг майор. Двухметровый Лаппо медленно склонил голову набок. Я прикинул: музыкалку он окончил лет десять назад, после этого стал ватерполистом, и, конечно же, не до музыки было.

– Учили, – вспомнил Лаппо. – Окончил.
– А на чем вы играли?
– Я... На этом... На фортепиано...

«Рояли таскал», – пробормотал кто-то во втором ряду. Мы дружно хмыкнули.

– Ладно вам, – обиделся ватерполист. – Я ж тогда не такой был. – Растопырил перед собой пятерни, в каждой из которых, без сомнения, умещалось как раз по мячу. – Я ж маленький был, худой.

Оставив без внимания наши реплики и смешки, майор сказал:
– Вас, Лаппо, я назначаю хормейстером – займетесь аранжировкой, понятно?

Помолчали. Майор продолжил:
– Пересаденко – запевала, Круглое – свист, остальные – по голосам, понятно? Сегодня у нас что, четверг? Так вот: двое суток на репетицию, а в воскресенье утром вас будет прослушивать комиссия. Форма чтоб, сапоги... – Обернулся к Белочкину:
– По банке гуталина на брата! – С тем и уехал.

Белочкин поморщился, укоризненно проворчал: «Проверяют, проверяют тут», – и вдруг взвился:
– А вы что стоите? Двое суток у вас, понятно? Орите, свистите, только от моего дома подальше! Дуйте куда-нибудь: за сарай, за столовку... Стрелять не умеете, придется теперь через худсамодеятельность выбиваться в люди – капеллу организовывать. Начнем, значит, с пения, а там, глядишь, и до балета дойдем. Лебеди...

Самодеятельность так самодеятельность – чем не занятие? Опять же названия своих голосов впервые .в жизни узнали. У меня, например, Лаппо выявил баритон и сказал, что такой голос в каждой опере нужен. Круглов ему сказал: «Чего ж мелочиться? Давай тогда «Даму виней» замастрячим». Лаппо подумал, подумал и возразил: «Сопран нету».

На другой день с утра обосновались мы в лопухах за казармой. Белочкин тоже пришел. «Негоже, – говорит, – в трудный час от своих солдат отрешаться». Он любил нас, капитан Белочкин, мы это знали. Было ему с нами интересно и в общем-то, несмотря ни на что, спокойно, только вот несколько непривычно, пожалуй.
Его определили в альты.

Выучили мы за два дня эти песни, вычистили пуговицы, пряжки и сапоги – готовимся к приезду комиссии. Но в воскресенье выясняется, что вместо выступления будут стрельбы. Стрельбы так стрельбы – тоже дело: взяли автоматы, сели в грузовики и поехали. На полпути, перед самым поселком, догоняет нас майорский «уазик». Остановились. Поспрыгивали на шоссе. Майор отогнал машины вперед, мы выстроились в колонну по четыре и потопали, сверкая надраенными сапогами. Пешком так пешком – занятие для солдат, известно, нужное и полезное. Шагаем себе и шагаем, вдруг:
– За-певай!

Пересаденко, шедший со мною рядом, судорожно хватанул воздуху, вытаращил глаза и:
– Нас по-бить, по-бить хо-те-ли...

Тут Круглов спохватился и как засвищет!
Белочкин шел впереди, майор слева, против середины колонны.

– Веселей! – успевал он выкрикивать в паузах. – Шире шаг!
– Ес-ли ра-нят те-бя боль-но...

Песня длинная – пока допели, в поселок вошли. Круглов говорит:
– Интересно, он и через поселок нас с песняком погонит?
– Братцы, – прошептал Пересаденко, – а у меня стихотворение получилось!
– Как это? – не понял Лаппо, шагавший впереди справа.
– Ну просто из души выскочило.

– Спрячь обратно, – порекомендовал Круглов. Но Пересаденко не услышал, он уже начал читать:
– Идет солдат в строю веселый, выше ногу подыма, руками машет до отказа и соседу он морга! А? Как?
– Сам сочинил? – не поверил Лаппо.
– Ей-богу!
– Отправь в «Крокодил», – посоветовал Круглов, – это ж – «нарочно не придумаешь».

– Запевай!
– Вдоль квар-та-ла, вдоль квар-та-ла взвод ша-гал... У калиток кое-где появились люди.
– Позорище с нас хочет сделать, спектаклю, – сказал Круглов.
– Ллевой, ллевой, рраз, два, три-и! Рраз, рраз, рраз, два, три-и! – яростно командовал майор Торопов.
– За-певай!
– Вдоль квар-та-ла, вдоль квар-та-ла взвод ша-гал...

Мы прошли через весь поселок. Увидели старика, спешно пришпиливавшего медали, старуху, отвешивающую поклоны, женщин, смотревших на нас тревожно и зорко, смеющихся девушек, серьезно и понимающе глядящих мужчин, мальчишек, то там, то здесь пристраивающихся к колонне. Лица были повсюду: за стеклами встречных машин, у калиток, за оградами, окнами.

– ...Ну, значит, так то-му и быть!
– Рраз, рраз, рраз, два, три-и! Рраз, два, три, за-певай!
– Вдоль квар-та-ла, – то ли Пересаденко очень полюбил эту песню, то ли внутри у него что-то заело, но мы еще два раза подряд пели про Васю Крючкина.

Поселок остался далеко позади, однако, оборачиваясь, мы видели людей, все стоявших возле дороги. Наконец, майор приказал остановиться. Подождал, пока мы отдышимся, потом без каких-либо эмоций в голосе полюбопытствовал:

– Так кто вы?
– Мазутная команда, – робко ответил кто-то из нас.
– Не-эт! – Торопов покачал головой и, выставив перед козырьком своей фуражки кулак с оттопыренным вверх указательным пальцем, призывавшим к особо пристальному вниманию, объяснил: – Вы – армия.

Тут подкатил «уазик». Белочкин спросил, будет ли майор наблюдать за стрельбами. «Зачем? – пожал он плечами. – Отстреляетесь», – и уехал.
Подошли наши грузовики. Белочкин хотел было скомандовать: «По машинам», – но передумал: «Чего тут идти-то? Километр до поворота, а там – всего ничего... Шшагомм аррш! За-певай!»
И через полчаса, когда мы приблизились к проходной полигона, те самые дневальные, которые обычно встречали нас чем-нибудь вроде «Привет снайперам», торопливо распахнули ворота и, отдавая честь, окаменели в явной растерянности.

– Эй, ком-роты, даешь пулеметы!..

Мы входили на полигон так, как, наверное, некогда входили армии победителей в ворота сдавшихся крепостей.

Сам черт был нам не брат!

Не могу сказать, что стрельбы завершились полным успехом, но авторитет «мазутной команды» с этого дня стал расти, и последних мест мы, как ни странно, впредь не занимали.

Пересаденко вскоре стал солистом ансамбля песни и пляски округа. Но мы нашли нового запевалу – Андрющенко.
Майора с тех пор я так и не видел: Говорили, что он направлен на учебу в военную академию.

Уже потом, думая о Торопове, я неизменно вспоминал его слова, сказанные о военной службе: «Конечно, это прежде всего работа, но не только...»

В сборнике рассказов Ярослава Шипова "Уездный чудотворец", Москва, 1990 - этот рассказ называется:
«Старые военные песни»

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента (снимите галку в квадратике, если это не нужно)

Мужчины учатся побеждать, а женщины учатся брать мужчин в плен...