Откуда берутся трусы? Трусов не уважают нигде. Когда мальчик становится воином? - Рассказ «Преодоление» отца Александра Дьяченко

Читайте также новый, одноименный сборник рассказов и очерков «Преодоление» священника Александра Дьяченко

 

Преодоление

 

Да Вы у нас с отцом Виктором не "батюшки", а "бати". Уважаю. Спасибо.
о.Александр – Я то ладно, армия - это моя изначальная стихия, я ещё продолжаю мыслить в тех категориях.
А вот о.Виктор получил назначение окормлять одно из самых активнодействующих подразделений спецназа МВД.
Так что скоро командировки в Чечню и Ингушетию, чему мой друг несказанно рад.
Его слова: "Батя, у меня с бабушками как-то не очень получается, не очень я умею проповедовать словами.
Мне проще собрать десятка два отчаянных трусов и после 15 минут подготовки, я тебя уверяю,
они пойдут со мной в атаку, славя Господа! Вот это я точно умею, – это такая моя проповедь".
Иерей Александр Дьяченко

Откуда берутся трусы? Трусов не уважают нигде. Когда мальчик становится воином? - Рассказ «Преодоление» отца Александра Дьяченко 

Классе, наверное, в седьмом, мы ходили учиться во вторую смену. Была осень, октябрь месяц, смеркаться начинало часам к четырём. Так что четвёртый-пятый уроки без света проводить было уже невозможно. Учиться никому особенно не хотелось, и поэтому, когда к нам в класс на переменке забежал пацан по фамилии Куницын, и, сунув в розетку нехитрое приспособление, устроил короткое замыкание, народ отреагировал на это событие с радостью. Школа была переполнена, и найти свободное помещение было нереально, поэтому нас отпустили домой.

Проделанный фокус с коротким замыканием так воодушевил бездельников, что пробки в нашем классе стали гореть каждый день. Неутомимый Куница старался вовсю. Он учился в одном из параллельных классов, и был из числа тех, о ком говорили, что по нему давно «тюрьма плачет». Его боялись все, не то чтобы он был очень силён и смел, но говорили, что этот пацан мог, недолго думая, и нож достать, да и в одиночку его никто никогда не видел. Возле него неизменно кружилось ёще трое-четверо таких же шпанюков. Даже старшеклассники с ними не связывались. Куница говорил мало, не помню, чтобы он кому-нибудь угрожал, он просто молча бил, и если ему нужна была помощь, то вслед за ним на жертву набрасывалась вся их ватага.

Учителя устроили слежку за нашим классом, но уследить за хулиганом не могли. Однажды, по стечению обстоятельств, я остался на перерыве в классе, и в этот момент прошмыгнул Куница и, как обычно, закоротил розетку. Только он убежал, как влетает к нам учительница и кричит мне:
– Кто это сделал!? Немедленно отвечай!
Я огляделся по сторонам и обнаружил, что в классе кроме меня никого нет. И учительница понимала, что именно я был единственным свидетелем происшедшего. Разумеется, я сделал удивлённое лицо и солгал, что не знаю этого человека.
– Не знаешь, ну что же, зато я наверняка знаю, что это всё проделки Куницына.

Да, учительница попала в самую точку, только ей было невдомек, что свидетелей нашего с ней разговора не было, и когда репрессии пали на голову хулигана, весь класс решил, что это я «сдал» учителям юного Робин Гуда.

Вот тогда-то мне и пришлось испытать на собственной шкуре, что значит быть отверженным. Со мной перестали разговаривать, и были даже ребята, которые специально следили, чтобы со мной никто не общался. А одна из девочек в эти дни, как-то подошла ко мне, и, назвав меня «иудой», плюнула в лицо. Никакие мои попытки оправдаться в счёт не принимались. Почему-то, сделать больно, мне старались именно те ребята, кого я хоть и не считал своими друзьями, но к кому, всегда относился с неизменной симпатией.

 
Была ещё одна причина плохого отношения ребят ко мне. Дело в том, что большая часть моих одноклассников происходила из семей, в которых отцы косвенно или напрямую подчинялись по службе моему отцу. Батя мой был ещё тот служака. Я реально стал привыкать к нему только тогда, когда он уже вышел на пенсию, а до того я его практически дома-то и не видел. Болезненно честный и преданный армии человек, он и от своих подчинённых требовал такой же самоотдачи, а это нравилось далеко не всем. У моего отца был абсолютный авторитет, его уважали все, но мягко говоря, не любили. Мужчины приходили домой, и в разговорах на кухнях жаловались жёнам на моего батю, а дети всё это слышали и, понятное дело, им хотелось отомстить. А кому они могли мстить – только мне, – поэтому драться мне приходилось часто. И ладно бы, если по-честному, один на один, так ведь порой подкупали ребят из старших классов, и тогда мне приходилось совсем худо.

И случай с Куницей не преминули использовать. Короче говоря, уже на следующий день я увидел его, идущим ко мне навстречу. Он, без лишних выяснений сходу ударил меня по лицу. Честно скажу, боялся я его, и раньше сторонился их компании, а теперь совсем страшно стало. И так весь класс от меня отвернулся, а здесь вдобавок ещё и Куница с дружками.

Когда он приходил меня бить, сбегался весь класс и, окружив нас, с интересом, словно в цирке, наблюдали за экзекуцией. И никто за меня не заступился, ни разу. Все переменки, и особенно возвращение домой из школы превратились для меня в муку, я вынужден был постоянно прятаться и заранее продумывать пути отхода.

 
В нашем классе учился мальчик, Серёжа Мод, он пришёл к нам совсем недавно. Я так и не понял, кто он по национальности, но видимо в его жилах текла и южная кровь, потому, что в отличие от нас Серёжа уже во всю брился. Его плечи развернулись и налились силой, и он больше походил на молодого мужчину, чем на ученика седьмого класса. И вот однажды, сразу же, после очередного моего избиения, он вдруг подошёл ко мне и незаметно шепнул:
– Не бойся Куницу, дай ему, а дружков, если что, я беру на себя.

Серёжа, дорогой мой, никогда я тебе этого не забуду! Словно крылья выросли за моей спиной, и я побежал догонять моего палача. Тот уже возвращался по коридору в свой класс походкой уверенного в себе человека, делающего грязную, но необходимую работу. И когда я догнал его, и резко развернул на себя, то от удивления у него открылся рот. И вот в этот самый рот из всех своих сил я послал первый удар, а потом бил его.

Господи, как же я его бил! Никогда, ни до, ни после мне не приходилось так бить человека. Потом, вспоминая те минуты, я понимал, что бил его с чувством огромной радости и даже счастья, вмещая в несильные тогда ещё удары, весь свой страх, всю свою обиду за всю ту неправду, которую учинили со мной мои товарищи. Но так некстати прозвенел звонок, и учителя с трудом оторвали меня от его тела. А я не мог насытиться!

На следующей перемене, Куница, побитый и удивлённый, вместе с дружками пришёл снова. И я, молча, побежал к нему, точно боясь, что он передумает и уйдёт. В этот раз я снова бил его, бил головой о стену, а потом спустил с лестницы. С того дня я перестал бояться. Ещё раз на следующий день Куница попытался было, гипнотизируя меня своим холодным взглядом, вернуть утраченные позиции, но в очередной раз, получив отлуп, полностью исчез из моей жизни.

Потом, я наподдал ещё двоим-троим моим бывшим товарищам, наиболее отличившимся в те дни, и ушёл из школы. Не мог я больше учиться вместе с ними, меня мутило от одной только мысли, что я приду снова в свой бывший класс и вновь увижу эти лица. Я уходил с гордо поднятой головой, неплохими оценками по предметам и двойкой по поведению.

 
Вы спросите, зачем я всё это рассказываю? Да ради одной единственной встречи, которая произошла у нас с Куницей уже спустя много лет. Ведь в любом романе рано или поздно старые враги встречаются снова, на так называемой «узенькой дорожке». И эта встреча должна была когда-то случиться, и она случилась. К тому времени я уже успел окончить институт, и только-только как вернулся из армии.

Была декабрьская ночь, проводив девушку, я возвращался домой. Иду задками, место тёмное, и всего один единственный тускло горящий фонарь. Дорожка, действительно, узкая, двоим по ней не разойтись. Под фонарём стоит кучка молодых людей, а посередине, аккурат на дорожке – Куница. Я сразу узнал его, но не сворачиваю с дороги и иду прямо на него. Чувствую, что и он узнал меня, смотрит своим привычно холодным, не мигающим взглядом. Возмужал, стал шире в плечах, наверно уже и на зоне побывал.

Иду ему навстречу и понимаю, что я его не боюсь, пускай рядом с ним его неизменные дружки, и в карманах, конечно же, ножи (тогда это у нас было в обычае), – но страха нет. Не знаю, может Куница и высматривал у меня в глазах присутствие этого самого чувства, а если бы увидел, то и бросился бы на меня. Но нет, метра за два как мне подойти, он вдруг резко отошёл в сторону и отвёл взгляд.

 
Я понял, что снова победил его, но только ещё прежде, за несколько лет до этой нашей с ним встречи, я победил себя. Победив себя я заставил его бояться и уважать меня.

 
Сидим в трапезной с отцом Виктором, пьём чай и рассуждаем о высоких материях. Поговорили, кстати, и о страхе, о необходимости преодоления мальчиком этого чувства ещё в детстве, чтобы не потянулось оно за ним во взрослую жизнь. И о том, как индивидуальны пути преодоления внутреннего, присущего нам, чувства самосохранения, граничащего с таким пороком, как трусость. Ведь, и на самом деле, откуда берутся трусы?

Вот, помню, давно уже как-то, смотрели мы чеченскую хронику. Идёт отряд моджахедов, большой, человек в пятьсот. И вдруг, откуда-то с боку начинает строчить по ним одинокий пулемёт, кого-то посекло пулями, другие стали отстреливаться и довольно быстро подавили ответным огнём одинокую точку сопротивления. Пулемёт замолчал, а навстречу бандитам приближается фигурка нашего солдата с высоко поднятыми руками. В руках автомат.
– Не стреляйте, – кричит солдат. Походит ближе. – Вот смотрите, я не сделал в вашу сторону ни одного выстрела, я не стрелял, это они стреляли, – показывает он в сторону погибшего пулемёта, – а я нет.
К несчастному солдатику подошёл бородатый чечен, и резко развернув его на себя, перерезал под общий смех парню горло.

Трусов не уважают нигде. Хотя, по свидетельству знакомых спецназовцев, и среди горцев, – храбрецов на самом деле ничуть не больше, чем среди наших ребят.

 

Мы разговаривали с отцом Виктором и пытались понять, когда мальчик становится воином? И пришли к выводу, тогда, когда в его жизни появляется то, ради чего он способен пожертвовать собственной жизнью.

 

Мы ведь как говорим? Что самое дорогое у человека – это его собственная жизнь. Вот такой человек, что ценит свою жизнь больше всего остального, на самом деле очень опасный человек. Именно среди таких людей будет самый высокий процент предателей и подлецов. Так вот, для настоящего воина высшее состояние – это готовность положить душу свою за други своя, а иначе он не воин. Самое большее – наёмник, а наёмник, в конце концов, обречён на поражение, даже если остаётся жить.

Я рассказал отцу Виктору ту историю из моего прошлого, ставшую для меня своеобразной чертой, под которой закончилось детство, и начался процесс становления мужчины. А батюшка продолжил:
- Мне твой рассказ напомнил случай, из моей собственной юности. В своё время я был призван в армию и служил в одной из десантно-штурмовых бригад...

 
Когда начались события в Карабахе, нас в срочном порядке перебросили в те места. И мы вступили в боестолкновения с противником. Причём, воевали там не столько армяне с азербайджанцами, сколько мы с турками.

Как только Советский Союз стал давать трещину, так наши соседи сразу же стали пробовать нас на прочность. Сейчас нередко можно услышать:

"Ну зачем мы воюем на Кавказе, отдайте Кавказ кавказцам, пускай они сами между собою, и разбираются, или зачем мы втянулись в войну за Цхинвал, зачем там своих людей кладём?"

Бать, ты этих людей не слушай. Если мы хотим выжить, нам придётся воевать. Если не будем воевать в Южной Осетии, значит, будем воевать на всём Кавказе, не станем воевать на Кавказе, война придёт в Москву. И это всё уже было на нашей с тобой памяти.

 
Так вот, отче, моя группа совершала рейды по тылам противника. Мы устраивали диверсии, взрывали склады с боеприпасами, мосты, базы с горючкой. Однажды, уже выполнив задание, возвращались домой. Не стану посвящать тебя в подробности, но насолили мы противнику крепко, поэтому и бросились они за нами в погоню, отомстить решили.

Мы спешно отходили, стараясь не вступать ни в какие стычки. И вот во время отхода один из моих бойцов, а я в то время был сержантом - срочником, мне тогда ещё и двадцати не было, подрывается на мине. Взрывом ему оторвало пятку. Что было делать? Сам понимаешь, в нашей ситуации, или погибать всем, или ему одному. Мы перевязали Диму, так звали раненого, и оставили ему, в дополнение к его боезапасу пистолет, на случай «если». И отряд пошёл дальше, погоня уже дышала нам в спину.

И в этот момент, когда мы тронулись в путь, а он остался, я понял, что не могу его бросить. Вот не могу, и всё. Не смогу я тогда жить дальше, есть, пить, не смогу, если брошу. И я остался. У нас уже тогда было с собой специальное средство, введя которое, человек переставал чувствовать боль и усталость, и даже при ранении, мог двигаться своим ходом. Я ввёл его Диме, и мы пошли. Конечно, догнать отряд, мы не смогли бы ни при каких условиях. Дима где-то шёл, а где-то я волок его на себе.

Единственно, чем могли нам помочь ребята, так это тем, что пошумели и увели погоню за собой. Поэтому мы и смогли несколько дней спокойно «ковылять» по направлению к своим. Дима мог идти, наступая только на одну ногу, а на другую я соорудил ему что-то наподобие костыля. Он шёл, повисая на мне. И я время от времени вводил ему средство обезболивания, чтобы он не терял сознания.

Те, кто преследовал отряд, не смогли догнать наших ребят, зато они вычислили нас с Димой. Зная, что у нас раненый, они понимали, что диверсионная группа, будь раненый в основном составе, не смогла бы уйти от преследования. Тело они не нашли, значит кто-то, каким-то образом, должен ещё пробиваться назад вместе с ним, отдельно от остальных.

Тогда они просто рассчитали путь, которым мы пойдём и двое суток ждали нас. Мы по всей логике вещей должны были выйти и двигаться по одному такому неглубокому ущелью. Обойти его с раненым на руках было невозможно, и противник занял позицию наверху по стенам ущелья с обеих сторон.

Я шёл и волок Диму на себе, он у меня что-то уже лопотал, практически находясь вне себя. Мы вошли в ущелье, и только тогда я увидел их. Они стояли, совершенно не прячась, наверху, по стенам слева и справа. Я, вскинув автомат, продолжая идти и тащить друга. Потом опустил оружие, понимая, что сопротивляться безполезно, мы были как на ладони. Что делать? И я решил не останавливаться. Если попытаются взять в плен, то у меня была граната. Мы шли, и я ждал, когда они начнут стрелять. Но они не стреляли. Вот мы прошли уже половину пути, и было так тихо, что я слышал как бьётся моё сердце, а оно готово было выскочить из груди. Может они не хотят стрелять нам в лицо и расстреляют потом в спину? Это невыносимо тяжело: медленно идти под прицелом автоматов, каждый шаг как последний. И только ждёшь: когда?

Наконец, мы прошли всё ущелье, и только тогда я остановился и оглянулся назад. По стенам никого не было. Они ушли, так и не став стрелять.

Когда мы добрались до своих, было столько ликования!
А Дима сейчас живёт недалеко от Нижнего, я потом с ним встречался...

 
И знаешь, правильно говорят, что жизнь порой поворачивает круче любого романа. Уже давно закончилась та война, давно распался Союз. Дело было в Москве, я тогда служил старшим лейтенантом, и мой взвод охранял встречу представителей закавказских республик. Там я и познакомился с одним из сотрудников охраны азербайджанской делегации. Разговорились, и я сказал ему, что ещё мальчишкой воевал в Карабахе. Он обрадовался и сказал, что тоже принимал участие в той войне. Мы разговорились и стали перечислять места, где участвовали непосредственно в боях. И, представляешь, оказалось, что он был командиром той самой группы, что устроила нам тогда засаду. Мы с ним даже обнялись. Он-то мне и рассказал, как они нас ждали.

– Почему же вы не стреляли? – спрашиваю.
– Потому, что я команду не дал стрелять, – отвечает.
– А почему ты не дал команду?
– А тебе бы хотелось, чтобы я её дал, да!? – Сам понять не могу, – не дал и всё тут. Но только не из жалости...
Помолчали.
– И, знаешь, когда мы возвращались, меня никто из бойцов не спросил: "Почему мы не стали стрелять?"
– И ещё, самое главное. Меня никто не сдал начальству...

– Я смотрю, в лейтенантах ходишь? Немного же ты наслужил в новой России.
– Что, уже скоро на пенсию?
– Хотя, – он махнул рукой, – таким, как мы с тобой, никогда не выслужиться до высоких чинов.

Прощаясь, мы ещё раз обнялись, и он сказал:
– А всё-таки хорошо, что я тогда не стал стрелять. Ведь это, то немногое, брат, за что и мне сегодня не стыдно ходить по земле.

Иерей Александр Дьяченко

PS

"Так вот, для настоящего воина высшее состояние – это готовность положить душу свою за други своя, а иначе он не воин. Самое большее – наёмник, а наёмник, в конце концов, обречён на поражение, даже если остаётся жить."

Отец Александр, боюсь, здесь мы немного под влиянием советских стереотипов. Это вот в чем проявляется:

Нам внушили, что быть смелым на войне может только тот, кто защищает свою Родину, свою семью, свой народ.
А наемник больше цепляется за свою шкуру.

История же показывает, что быть смелым на войне и рисковать своей жизнью может и просто настоящий военный профессионал, который хоть и служит по найму и даже в иностранной армии ради денег, но честно выполняет свою опасную работу. Я бы не стал на этом заострять внимание, но очень нам всем (в том числе и в армии) недостает просто понятия "профессиональная честь". Это понятие часто заменяется высокопарными рассуждениями о самопожертвовании.

"Не станем воевать на Кавказе, война придёт в Москву"

Совесть требует от всех нас хотя бы усомниться в этом тезисе. Не принимать его на веру.
 
Отец Александр Дьяченко:
А зачем принимать последний тезис на веру?
Мы живём не в информационном вакууме. Достаточно вспомнить события десятилетней давности, когда решили оставить в покое Чечню, и вылилось всё это в войну, которая пришла и в Москву:

  • взрывы в метро,
  • взрывы домов,
  • постоянные перестрелки и разборки в столице всё тех же кавказцев,
  • трагедия "Норд-Ост".

Вспоминайте, и это только цветочки.

Покажи мы слабость и тогда турки, и прочие америкосы – немедленно доберутся к нашему горлу.
Про войну в Москве – это не мои домыслы, это чёткая уверенность тех, кто воюет там сейчас.
Благодаря этим людям, мы можем сомневаться в таком обороте событий, в этом их заслуга и их подвиг.
И ещё, поинтересуйтесь таким явлением, как "сетевые войны", – может это вас убедит?

По поводу наёмников, – посмотрите на пример Рима: Пока в армии воевали римляне, – те самые землевладельцы, – им не было равных. Когда же стали брать наёмников...
Наёмник будет воевать тогда, когда у него есть уверенность, что вернётся живым и богатым.
Это не советские, – это христианские стереотипы.

 
PPS   Горячую тему вы затронули батюшка! (Особенно когда начался призыв в армию)...
Рассказ как всегда прекрасен, но возникло несколько вопросов и даже несогласие в оценках. В идеале вроде бы все правильно, и именно к такому поведению подростка в наших условиях надо стремиться, но разве так происходит в жизни?
Ведь большинство ваших одноклассников не вели себя так же, как Вы, а покорялись Кунице или подобным ему. Противостоять школьному или дворовому авторитету – это все-таки подвиг, а на подвиг не всякий способен. Обычно происходит по-другому.
Вопрос в том, что делать другим (слабым физически или духовно)? Получается, что они обречены.

Моему младшему сыну сейчас 9 лет, и я с тревогой думаю о его возможном призыве в армию. Некоторые родители уже заранее, когда сын еще в детстве, – начинают заботится о том, как избежать его призыва в нашу армию.

Вспоминается, какое возмущение в русской литературе вызывали "зуботычины" офицеров в царской армии, но ведь это ни в какое сравнение не идет с тем, что происходит сейчас...
Может ли систематическое унижение физическое и моральное воспитать юношу, или оно сломает его?
И почему такое испытание в основном свойственно для нашей армии, а не армиям развитых стран? Конечно, и там бывают разные ситуации, но все-таки не как правило.
Может быть присутствие священника в армии в какой-то мере может облегчить ситуацию?

Сейчас получается, что выживает самый приспособляемый:

  • один подчиняется, становится подобным агрессивному большинству – и выживает,
  • другой сопротивляется, борется, побеждает и тоже выживает (но таких единицы).

Но разве это человеческие законы? Это какой то естественный отбор. Возможно, я во многом неправ, в армии не служил и ситуацию оцениваю по рассказам и прессе, простите...

Отец Александр Дьяченко:

  • Да, не подумал о новом призыве – так совпало.
  • Мне кажется, что мы сделали из армии некий жупел, и запугиваем им всех родителей.
  • Армия штука жёсткая, но никто из тех, кто её прошёл (вот даже в эти дни) – в разговоре со мной не жалел об этом. Сейчас (тем более, что служба всего 1 год) – нет почвы для дедовщины, – в принципе нет!
  • Мальчиков нужно растить с учётом их предназначения. Мальчик становится мужчиной, нужно его готовить к этому с детства. Пусть занимается спортом, – ему же всё это потом по жизни пригодится! И не нужно слушать комитет солдатских матерей.
  • Да и потом, армия многое расставляет по нужным полочкам в головах молодых людей. Определяются подлинные ценности и отметается ложное, научаешься ценить дом, родительскую любовь, мужскую дружбу, сам становишся способен на помощь, учишься ответственности за судьбы других – где ещё такому научишься?

 
PPPS   ...А то, что волки нас заставляют жить по их волчьим тюремным законам – это нормально? Это называется становление мужчины из мальчика?
Отец Александр Дьяченко: – Важно то, что я, будучи мальчиком, попав в трудную ситуацию преодолел в себе трусость. С этого детского преодоления начинается путь выше, – туда, где уже есть место подвигу... Такому, что совершил сержант. Его подвиг самопожертвования, в свою очередь, "делает человеком" его противника, того азербайджанца. Всё это последовательное преодоление самих себя.
Мне всегда был интересен этот механизм: На пустом месте не прорастёт высокий поступок.
Потому, что он несвойственен нашей природе. Нам проще жить "премудрыми пескарями", – это скорее норма. Подвиг должен с чего-то начинаться.
После знакомства с отцом Виктором к нам в храм стали приезжать настоящие воины, их присутствие на земле так восхитительно жизнеутверждает! Спаси вас Бог.

 
PPPPS   Вспомнился курьезный случай. Получился конфликт со школьным главнюком из-за какой-то мелочи. Доставали меня на каждой перемене. Однажды я просто вышел на задний двор школы, чтобы меня не нашли т.к. бегали они по всей школе, чтобы со мной "поговорить". Стою. Вокруг никого. Прозвенел звонок. Я уже собрался возвращаться, но тут из-за угла мне на встречу выходит вся "группа кадров". Главнюк, естественно, впереди. Я понимаю, что шансов вообще никаких, да еще поднять руку на человека всегда была для меня большая проблема. Но деваться некуда – будем драться. Двое метнулись в мою сторону. Я выдыхаю. Ловлю взгляд главнюка... Я готов...

И тут происходит удивительная для меня вещь. Он отворачивает взгляд. Резко останавливает тех двоих словами – не трогайте его... Парни сначала в недоумении, потом в растерянности возвращаются. Толпа проходит мимо. После этого меня больше не доставали.

Тогда я сделал вывод, – что главное принять решение. Когда решение принято, то страх отступает. Мысли собираются и голова начинает работать над решением поставленной задачи.

Отец Александр Дьяченко: Вот в этой решимости главное дело!

 
Рассказ «Преодоление» сельского батюшки отца Александра Дьяченко
Читайте также рассказы из книги священника Александра Дьяченко «Плачущий ангел» и другие рассказы батюшки
Прототип рассказа: жж священника Александра Дьяченко
01.10.2009 - alex-the-priest.livejournal.com/22916.html

 

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента!

 

«Поездка»

 

Для того ты и пришёл в Церковь, чтобы стать святым!
Святость в Церкви - не исключение, это норма для всех...
А иначе, зачем?

 

Мы снова ехали в Оптину Пустынь, уже во второй раз. Однажды я уже ездил этой дорогой, правда, это было давно. Нас тогда ещё предупреждали, что надо брать с собой спальные принадлежности, потому что ночевать, скорее всего, придётся в храме на полу. Так оно и вышло. Действительно, свободных мест в гостинице не оказалось, и вечером нас повели к Казанскому храму и оставили ждать, когда откроют двери. Подошла ещё одна большая паломническая группа, и я даже стал опасаться, а хватит ли на всех полов?

Мне, как священнику, намекнули, что я могу переночевать в священнической гостинице, - но разве можно ночёвку в гостинице променять на возможность провести ночь в храме рядом с мощами преподобных старцев?

Когда, наконец, мне досталась тоненькая подстилочка, то блуждая между телами, я нашёл незанятый кусочек пола, как раз возле мощей преподобного Моисея. И, вы знаете, мне ещё никогда так мирно не спалось. Много воды утекло с тех пор, а та ночь у меня так и осталась в памяти на всю оставшуюся жизнь. Рядом с мощами хорошо, а какое же было счастье жить рядом с таким человеком? Говорят, отец Моисей любил людей.

Задумаешься, а как проявляется вот эта самая монашеская любовь?

 

Оказывается, отец наместник (старец Моисей) строил, и строил очень много, после него осталось несколько десятков сооружений. И главные стройки он, в основном, начинал в голодные неурожайные годы. Его ещё родной брат, будущий преподобный Антоний упрекал:
- Брат, зачем затевать стройку в такое трудное время? Ни денег нет, ни стройматериалов.
А тот в ответ:
- Потому и строим, что время голодное, Господь без помощи нас не оставит, и мы людям за их труд заплатим, а они своих детей хлебом накормят.

Вот она какая, подлинная любовь, не кричит о себе и не бросается в глаза.

 

Полезно, зная жизнь такого человека, оказаться ночью рядом с его святыми останками. Хоть и много людей, да в темноте ты всё равно никого не видишь, а мощи вот они, рядышком. И оказываешься, как бы один на один - со святым и своей совестью. Очень это для души полезно. Такое взаимное молчание, порою, лучше диалога.

 
Помню, ходили служить на могилки убиенных оптинских монахов. Хорошо было рядом с ними. Вроде, по человеческим меркам, такая трагедия, а не ощущается - ни боли, ни страха. Наоборот, если ты в себе носишь боль или страх, то уходят они куда-то. Народ тогда набирал земельку с их могилок, на молитвенную память.

 
Братия монастыря поразила меня своим внешним видом, было понятно, что среди них много постников. На улице лето, а некоторые монахи из-за худобы, носили тёплые вещи. И ещё ко мне, мирскому батюшке, подходили под благословение монахи, которые в моих глазах были настоящими подвижниками.

(Это большая редкость, чтобы в монастырях кто-нибудь просил у меня благословения, и особенно, в женских. Трудницы, те ещё махнут головой заезжему батюшке, а уж монахини, пройдут, словно и не видят. Может, и, действительно, не видят?)

 

И вот, снова едем всё по той же дороге. Я не люблю возвращаться в места, где уже был раньше, и где мне было хорошо. Проходит время, и ты уже не помнишь конкретно, где ты там был, и что видел, остаётся только память на уровне чувственных ощущений и переживаний. Снова туда заедешь, а «вкус» места меняется, и теряешь то хорошее, чем владел раньше.

 
Это всё отец Виктор! - Поехали, да поехали...
- Я тебе монастырь покажу, на могилках новомучеников помолимся, в Шамордино заедем.

Короче, уговорил он меня. Сам-то батюшка в этих местах часто бывает.

- А давай, - говорит, - в Шамордино в скит к отцу П. заглянем.
- Кто он такой, - спрашиваю?
- Это друг отца Рафаила К., он тоже бывает туда заезжает.

Вообще отец П., как мне о нём рассказывали, личность легендарная, он ведь учёнейший человек, в своё время духовную академию окончил. И не так как мы, на заочке: 4 года позора, и диплом в кармане. По-настоящему учился, учёную степень защитил.

 

Рассказывают, что приехал отец П. (ещё в семидесятые) в шамординский колхоз и стал просить у председателя, чтобы тот ему Казанский собор отдал. Председатель, недолго думая, звонит в район:
- Так мол и так, - говорит, - какой-то сумасшедший храм просит вернуть.
 
Короче, арестовали тогда батюшку и, как тунеядца, посадили его на годик, для профилактики. Отец П. отсидел свой год и вновь возвращается в Шамордино, и всё к тому же председателю:
- Отдай храм, мил человек.
 
Так попал будущий отец архимандрит во второй раз в места не столь отдалённые, только сроку ему дали побольше, - рецидивист, человек для общества опасный...
 
Ну а третий срок, ему уж положили на полную катушку:
- Не можешь раз угомониться, посиди в лагерях, поостынь!
 
Так батюшка «остывал» в общей сложности, больше десяти лет. И только, когда его возвращение из мест заключения счастливо совпало с началом "оттепели" конца 80-х, ему, наконец, позволили начать молиться в храме. Так началось возрождение монастыря.

 

Если в самом шамординском женском монастыре пройти за кладбище, то как раз за ним и расположился скит, обнесённый деревянным забором. Отец Виктор повёл меня знакомой ему дорожкой.
- Почему скит обнесён деревянным забором, а не кирпичной стеной, средств не хватило?

Батюшка смеётся:
- Нет, кирпич, было, уже закупили, да отец П. переправил его соседям беженцам для строительства дома:
- Им, - говорит, - кирпич нужнее!

 
Я давно уже у старчика не был, он меня лет пять назад так отчитал, что я к нему и дорогу забыл. Мне тогда друг звонит поздно вечером и в трубку плачет. Детей у них с женой долго не было, и вот мальчик родился. Столько радости! И вдруг, берут анализы - лейкемия у младенца. Я ему говорю:
- Приезжай, мол, думать вместе будем.
Он приехал. Короче, выпили мы с ним, а потом меня осенило:
- А поехали в скит к отцу П., что он скажет?

В Шамордино мы приехали ночью, протрезветь не успели. Стучимся к старцу с молитвой:
- Молитвами святых отец наших…, - а у самих языки заплетаются.
Открывает батюшка дверь, выходит, и давай меня честить:
- Ты чего напился, и этого, - указывает на моего друга, - пьяным привёз?
- Отец П., - пытаюсь оправдаться, - так мол, и так, анализы у ребёнка страшные, а он единственный долгожданный.
Батюшка:
- Езжайте домой, перепутали анализы, ребёнок у тебя здоров, а ты, - погрозил он мне пальцем, - ты у меня ещё получишь.
Вот с тех пор, первый раз к нему и иду.

 
Заходим на территорию скита. Куры гуляют по лужам. Никого не видно, ноябрь, холодно и промозгло. Отец Виктор аж кричит:
- Молитвами святых отец наших…

Неожиданно сзади нас появляется отец П., одетый в синий подрясник, вернее, это он когда-то был синим, а сейчас совершенно выцвел, но на фоне скита смотрится весьма подходяще. Мы поприветствовали друг друга, но хозяин даже бровью не повёл в сторону отца Виктора. Тот было попытался напомнить о своём знакомстве с отшельником, но безуспешно. Батюшка или не вспомнил, или сделал вид, что не помнит моего спутника.

 
С нами в группе ехал молодой человек, о нём-то мы и хотели попросить отца П., чтобы он поговорил с ним.
- Нет-нет, - отвечает отец архимандрит, - с такими вопросами обращайтесь к отцу А., а я давайте лучше покажу вам своих пчёлок.

И повёл нас в сарай, рядом со входом в скит. Батюшка заглядывал в улья, улыбался и о чём-то шептался с пчёлками, похоже, что о нас он совершенно забыл. Мы с другом переглянулись и пошли искать отца А..

 
Отец А., к которому нас направили, - личность, по словам отца Виктора, не менее колоритная, чем архимандрит П.. И, в отличие от отца П., общения мой спутник с ним не прерывал. Отец А. до своего монашества работал в Москве администратором нашего главного театра. Потом, подвизался в Оптиной пустыни, и когда стал нуждаться в большем уединении, перебрался в Карелию.

После долгих поисков отец А. обосновался в охотничьей сторожке на берегу большого озера. Озеро было большим, но неглубоким. Его можно было пройти вброд, и вода едва доходила до пояса. Озеро просто кишело рыбой. Батюшка рассказывал, что рыба не боялась человека, а наоборот, как только он входил в воду, большие рыбины подплывали к нему и утыкались в него головами. Наверно так по отношению к человеку ведут себя животные в раю. Отец А. говорил, что не мог есть рыбу, невозможно было обмануть доверчивость этих безсловесных созданий.

А однажды к нему в избушку пришёл котёнок. Отшельник удивлялся, откуда в таком удалённом месте мог появиться котёнок? Тот прижился и остался с монахом. А со временем из котёнка вырос огромный и сильный кот. Кот охотился в лесу, но неизменно возвращалась к своему хозяину. Однажды, когда отец А. заболел, да так, что и подняться не мог, Буба, так звали кота, стал приносить ему молодых зайцев. Зайдёт в избушку и стоит перед монахом с добычей в зубах, пока тот не возьмёт зайца в руки.

Так и прожили человек и зверь вдвоём в глухих карельских лесах десять долгих лет, и ещё бы наверно жили, если бы не прознал об отце А. игумен ближайшего к нему монастыря. Нашёл он подвижника и просит:
- Ты, батюшка, человек духовный, старец, и по виду и по возрасту, помог бы нам. Наш монастырь совсем бедный, и живём вдалеке от остального мира, паломников нет. А, вот, если бы мы людей к тебе направляли, вроде ты, как от нашего монастыря здесь в скиту отшельником живёшь. Нам бы полегче стало, помоги, батюшка.

Отец А., человек доброй души, возьми и согласился. Сперва народ к нему небольшими группами через лес пробирался, а когда дорогу от монастыря наладили, так пошли к отцу А. уже и автобусы с паломниками. Батюшка людей принимал, общался с ними, молился. Такая, вот, благодать посетила древнюю карельскую землю...

И, всё было бы славно, если бы не Буба. Зверь, прагматично оценив ситуацию, понял, что не только соседний монастырь может получать дивиденды со старца, но и он, на правах его особенного друга. Короче, кот теперь первым встречал автобусы с паломниками и заниматься тем, чем обычно занимаются цыгане. У Бубы открылся настоящий талант. И, так это у неё ловко получалось, что через какое-то время поток паломников в скит увеличился.

Народ уже не столько хотел пообщаться с батюшкой, сколько поглазеть на любопытное явление: огромный кошак - артист оригинального жанра, разделивший уединение со старцем. Особое умиление в среде паломников вызывал номер, когда Буба, сыто вытянувшись на траве, с ленивой наглостью «делал» отъезжающим лапкой.

Нормальным явлением стало попросить старца помолиться о близком человеке и приложить к записке десяточку, и тут же добавить 50 долларов на то, чтобы Бубочка не голодал. Вызывающее поведение «друга» со временем стало всё больше нетерпимым. Батюшка, как рассказывал отец Виктор, даже, грешным делом, возревновал на животное:
- К кому из нас люди едут, к тебе или ко мне? Наставление получить, или на твой цирк поглазеть?
Вот как искушал лукавый, - вздыхал отец А..

На вопросы людей:
- Батюшка, что вы любите, что вам из мира привезти?
Неизменно отвечал: - Везите мадеру.
Почему мадеру? Он и сам не знает, сказал, первое, что в голову пришло. Наверно для смирения, мол пускай люди думают, что отшельник пьющий. Но везли вино исправно. Весь подвал в сторожке был забит бутылками с мадерой. Уже после того, как отец А. вернулся на прежние места и поселился рядом с Шамордино, пришедший ему на смену подвижник передавал благодарность:
- После тебя, отче, такая зима выдалась суровая, что если бы не твоя мадера, я бы наверняка замёрз!

 
Вернувшись на "большую землю", батюшка в одиночку восстановил церковь, в которой и служит, а ночевать приезжает в скит к отцу П.. Так и живут старчики, поддерживая друг друга, и молясь за нас грешных.

 
Из Шамордино мы поехали в Оптину. Всё потихонечку меняется. Вроде, ничего в глаза не бросается, а приглядишься, и подмечаешь много нового. И поселили нас в благоустроенной гостинице, всего по двести рублей за ночь, удобно, тепло. Мягкие кровати, буфет, кофе и чай с плюшками, замечательно!

Пошли мы с отцом Виктором на могилки убиенных оптинских монахов. Так получилось, что я первым прошёл, а он задержался, пока говорил по мобильнику. Прихожу на место, а могилок и нет! Туда прошёл, сюда, - нету! Да, что такое, неужто с ума схожу? Я же помню, вот здесь они были. А теперь их нет! Кричу:
- Бать, а где же могилки новомучеников?
- Да вот же они, видишь, какую часовню над ними поставили?

Мы зашли. В красивой итальянского мрамора часовне стоят три чёрного цвета каменных надгробия. Я прикоснулся к ним губами - холодные... Земелька-то, раньше, была теплой...

- Года два назад, - рассказывает отец Виктор, - ночевал я здесь в гостинице с одним шофёром из Сибири. Человек водит большой грузовик. Однажды он выехал в путь в трескучий мороз, и мать, словно предчувствуя беду, благословила его и дала с собой открытку с фотографиями оптинских мучеников.

- Поначалу, всё было хорошо, - рассказывал он, - а потом пошёл сильный снег, я сбился с дороги и застрял. Вокруг никого, ночь, горючка кончилась, и я уже было стал засыпать от холода. И вдруг, меня словно в бок кто толкнул, мамкина открытка! Что-то она мне рассказывала о монахах из далёкого монастыря. Достаю, а уже темно, пальцы не слушаются, и я, еле ворочая губами, начинаю просить: - Святые мученики, простите, не помню ваших имён, но по вере моей мамы, не дайте мне пропасть!

Вдруг откуда-то яркий свет, мимо меня по дороге на полном ходу идут три «Татры», да как идут! На передней нож, - расчищает снег. Вторая подходит ко мне вплотную, шофёр, ничего не говоря, начинает меня заправлять. Третий цепляет на трос мою машину.

Вытащили на большак, указали нужное направление:
- Ты уж, давай, брат повнимательнее, - а сами ушли машинами в сторону от трассы по бездорожью, и скрылись в ночи. Вот же, думаю, повезло. Послал же мне Бог попутчиков!

Еду, перед глазами всплывают лица моих спасителей, и до меня доходит: а ведь они мне знакомы. Где же я их мог видеть? И, словно током пробило, мамкина открытка! Вот они - мои спасители: иеромонах Василий и иноки Трофим и Ферапонт...

Сейчас приехал в монастырь хочу побыть здесь, у их могилок. После того случая, я понимаю, мне теперь по-другому жить надо.

 
Хорошо в монастыре: гулять, молиться, размышлять. Благодатно. Ещё бы, здесь столько мощей и непрестанная молитва. Думаешь, на наших глазах творится история древней и одновременно вечно юной Церкви. Вот они, святые наших дней, наши современники: убиенные оптинские монахи, расстрелянный отец Даниил со своей матушкой исповедницей, отцы П. и А.. И все они: и мученики, и праведники и преподобные, точно такие же, как и мы с вами, со своими ошибками и грехами, слабостями и чудачествами...

Только они решительнее и надёжнее нас.
Им можно доверить Царство Небесное.
Но не нужно на могилы святых класть такие большие холодные плиты, от них веет торжеством смерти, а святые победили смерть!
Не нужно отделять их от нас...

Помню, как было радостно приходить к Матронушке Московской на кладбище, поклониться ей, лежащей вровень и рядом со всеми остальными. И, самим этим фактом, словно, призывающей: ты тоже можешь и должен быть таким же!

Может не всё у тебя будет получаться,
но для того ты и пришёл в Церковь, чтобы стать святым!
Святость в Церкви - не исключение, это норма для всех.
А иначе, зачем?

 
Мы уезжали из Оптиной Пустыни, и отец Виктор сказал:
- Ты посмотри, бать, как нас хорошо приняли, разместили в новой гостинице, и всего-то за 200 рублей.

Конечно, хорошо, но, честное слово, я заплатил бы и в три раза больше, только бы снова провести ночь, как тогда, много лет назад, в храме на полу, рядом с мощами столь дорогого моему сердцу преподобного старца Моисея...

Священник Александр Дьяченко

 
PS   Как же хочется в Оптину съездить!!!
И иногда мечтается, как было бы хорошо, если б можно было в храме в уголочке провести ночь. Эх.........
Про кота-замечательно! Так он потом забрал с собой Бубу?

- Нет, Бубу рысь съела...
Отче, а про отца А. кто Вам рассказывал?
Я, просто, знаю его лично и давно.
Много, мягко скажем, неточностей...

Священник Александр Дьяченко:

Всё тот же отец Виктор, вчера он навещал батюшку и тот ему рассказывал...
Но отец А., как и отец П. - это уже легенды, и их жизнь всегда будет обрастать массой всяких слухов...
Поэтому я и ограничиваюсь только заглавными буквами, и получается нечто собирательное.
Кстати, отец Виктор предлагает мне навестить отца А., а я, как обычно, откладываю дело в долгий ящик...

 
Posted on Nov. 27th, 2009 - alex-the-priest.livejournal.com/25778.html

на душе светло становится

Батюшка,спаси Вас Господь за замечательные рассказы.

Слава Богу что есть на Руси молитвенники