Рассказ «Батюшка» Павла Троицкого - Нет пастырей! По священнику будут судить о Церкви. А что у нас за епископы?

Мы, русские, всё пережили:
и голод до Войны, и голод после Войны, и саму Войну, и всё, что было потом,
- и это тоже переживём…

 

Рассказ «Батюшка» Павла Троицкого

 

Всё пережили: и голод до войны, и голод после войны, и саму войну, и всё, что было потом, и это тоже переживём…

 
«А подрясник-то на нём старый, короткий, выше щиколотки сантиметров на 15», – ядовито заметил отец Игорь.

У отца Дионисия эти слова вызвали законное возмущение. А как не возмутиться, если из под подрясника торчат ноги в носках и ботинках? При этом носки необязательно чёрные, а ботинки обязательно неначищенные!
А то есть ещё такие тёмные бати, которые в кирзовых сапогах ходят. Такая, дескать, традиция. Но отец Дионисий не хотел показывать своего возмущения при гостях: нужно ли выносить церковные дела на общий суд?

Взгляд его рассеянно скользил по столу. Сначала он поглядел на небольшую серебряную рюмочку, из которой он делал глоток французского коньяка при каждом тосте. Затем взгляд перешёл на блюдечко с чёрной икрой, с него на такое же – с красной, далее на специально для него приготовленный без майонеза салат, оттуда на ветчину, сырокопчёную колбасу, салат оливье – Ирина Петровна его приготовила, осетрину и красную рыбу, точное название которой он не знал, затем задержался на блюде с курицей. Блюдо было старинное, очень ему нравилось. «Терпеть не могу современной безвкусицы», – думал отец Дионисий, с удовольствием рассматривая блюдо.

«Что за попы нынче пошли: подрясник нормальный сшить не могут! Никакой интеллигентности», – подумал он с раздражением.

Неосторожное замечание отца Игоря разрушило праздничное настроение настоятеля и начисто лишило его аппетита. Стали ему вспоминаться разные монахи, тёмные не только по цвету одежд, но и вовсе какие-то грязные. «Культуры нет!» – любил восклицать в таких случаях отец Дионисий. Ну как культурный человек может ходить в таком виде? А нечищеные ботинки – это вообще не умещалось в его голове. Сколько раз говорилось этим недотёпам, что ботинки должны быть начищены и обязательно чёрного цвета. Отец Дионисий вообще, когда встречал священника, сразу смотрел на его ботинки.

Ботинки сразу характеризовали человека. Ну, что чёрные должны быть, то усвоили, наконец, но чистить их не заставишь. А разве это человек, который не чистит ботинки? А священник? Он лучший из людей! Должен быть таковым, образцом для других во всём: образован, культурен, не лишён смекалки, говорить должен хорошо. А если он не научился смотреть за своей внешностью, то какой пример он подаст мирянам?

Тяжёлые думы овладели отцом Дионисием. Наступила перестройка для Церкви, открылись врата необычайных возможностей. Но, что же оказалось? Нет пастырей! Нет культурных, интеллигентных пастырей!

 
Да, что там священники! Посмотреть надо, что у нас за епископы! Что это - образованные люди? В обществе разговора поддержать не могут! То ли дело его покойный учитель – владыка Никифор: с любым мог найти общий язык. Сколько он всего добивался в трудные годы для Церкви.

«Как мы с отцом ждали этих перемен! И вот дождались», – думал отец Дионисий. Его родной отец стал священником после армии, затем закончил семинарию. Образование, конечно, не очень. Но он, выходец из простых людей, крестьян, - смог впитать в себя культуру. Не то, что эти современные неучи, часто с высшим светским образованием. Ни ходить не умеют, как подобает, ни говорить – манеры ужасные. От этих мыслей отцу Дионисию становилось всё тягостней.

 
И, чтобы отвлечься, он попытался прислушаться к разговору за столом и ненароком стал рассматривать гостей. Надо сказать, что отец Дионисий редко терял нить разговора. Годами вырабатывалась привычка думать о своём и внимательно следить за происходящим. Это необходимый навык для священника, часто приходится поддерживать беседу и давать в нужный момент возглас. Отец Дионисий в таких случаях никогда не ошибался.

Вот они – его гости, пришедшие на сегодняшний праздник. Ближе всего к нему сидит, как обычно, Борис Миронович – владелец какой-то топливно-сырьевой фирмы. Как священник - он не обязан знать, какой именно. Борис Миронович не красавец, и его длинный, загнутый к низу нос, кажется, ещё больше загибается, когда он усмехается. А зачем ему красота? Он и без неё всего достиг – весьма богатый человек. Хотя жулик, конечно. А все они… жулики. Отец Дионисий приучил себя даже мысленно не произносить это слово, а иначе как-нибудь выскочит. А слово, как известно, не воробей. Поймают – донесут, в газетах пропечатают или патриарху доложат. И тогда – конец.

 
Это отец всё никак не может перестроиться. Хотя некие из патриотов на его приходе пустили слух, что он сам… Волосики чёрные вьются – для них достаточный материал для обвинения. Знали бы они его отца! Привёз ему как-то серьёзного предпринимателя Андрея Моисеевича для беседы, в ходе которой надо было бы намекнуть на роспись храма, а он, то ли отчества не расслышал, то ли совсем старый стал, - начал крыть евреев и жидов. Ну, да Моисеич, умнейший человек, сумел деликатно выйти из ситуации. Ну, да ему и не в таких переделках приходилось бывать...

Или вот сидит Виктор Степанович. Такой круглый человечек. Хоть он в действительности и не такой толстый, но почему-то представляется круглым. Всё в нём имеет форму круга: вечно улыбающееся лицо, небольшой животик, да и вся фигура какая-то круглая без углов и неровностей. Да и характер, и мысли без углов и шероховатостей. Говорит всегда гладко и всегда ни о чем. Одновременно и ревнитель православия и человек очень современный. У него фирма, связанная с ювелирным золотом. За ними сидят Петр Григорьевич и Владислав Иванович, директора каких-то мелких фирм. Отец Дионисий уже не вдавался в подробности, каких именно. Ну а дальше - всякая мелочь...

 
Справа от него восседал отец Игорь – коротко стриженный молодой священник, человек образованный, кончивший юридический факультет и попавший в православие в самое удачное время. И в самое время женившийся. И на ком! На дочери самой… Не только вхожей к нашему владыке, но и весьма пригожей. Отец Дионисий мысленно улыбнулся этой рифме. Хотя в действительности тёща его была уже стара и совсем не пригожа, но непослушного попа могла убрать в пять минут одним росчерком пера. Владыки, разумеется.

Отец Дионисий относился к её зятю с усмешкой: знает батя, где деньги лежат. Хотя при такой тёще отец Игорь вовсе ни в чём и не нуждался, но придя в храм, в среде прихожан сразу разглядел двух-трёх вполне платёжеспособных людей. И не отпускал их от себя, «духовно окормляя». Отец Игорь кончил семинарию заочно, в богословие не вдавался, говорил красивые проповеди и думал, что православие отличается от католицизма, подобно квасному хлебу от пресного. Хотя, впрочем, всё это ничуть его не интересовало, и он согласен был примирить одно с другим, если бы ему позволили. Говорить с ним было решительно не о чем.

Общей для них темой были грязные, необразованные и суеверные монахи. На эту тему они могли говорить часами, всегда вспоминали иеромонаха Доримедонта с соседнего прихода и особенно возмущались, почему монахам разрешают служить в приходских храмах. «Сидел бы в монастыре и молился бы», – заключал обычно беседы отец Игорь. А о чём с ним ещё говорить, с этим выскочкой?

 
Хорошо хоть отца Иоанна нет. Признаться, отец Иоанн всегда вызывал у отца Дионисия внутреннее раздражение. И он был бы рад от него избавиться, да не знал как. Слишком умный – шёл бы тогда в учёные. А священство – это особый труд, тут призвание нужно. Но кроме призвания, надо быть воспитанным в православной традиции, то есть происходить из рода потомственных священников. А так получается одно умничанье. Ну, преподает этот Иоанн в академии. Книжечек начитался и всюду выскакивает. А церковности глубокой у него нет...

И отец Дионисий вспомнил неприятную историю, которая произошла сразу после назначения отца Иоанна в его храм. После первой службы, на которой отец Дионисий присутствовал в качестве наблюдателя, он стал высказываться о всех многочисленных огрехах, которые совершил этот умник. Говорил начальственным голосом, строго, даже несколько на повышенных тонах, так как уже ознакомился с биографией отца Иоанна и знал, что рос он без отца, мать его была простая просфорница и бояться тут нечего, а поставить на место надо сразу.

И вот этот молодой гордец, не знавший настоящего послушания, говорит: «А где это написано?» Наоборот, мол, в Типиконе, говорится так-то и так-то, а в книге для священнослужителей – так. И шпарит всё наизусть. Отец Дионисий растерялся, но скоро собрался с мыслями: нельзя же показать эту свою растерянность подчинённому. И сказал, почти что прокричал:

«Юноша, уймитесь!
Я вам говорю, как надо служить, как служили люди, имевшие духовный опыт, как служил мой отец.
А Вы, - мальчишка, не знающий православных традиций!
Думаете, академию кончили и всё уже понимаете?
Будете делать, как я сказал.
Тут я настоятель»
.

И остался доволен собой. Не уронил авторитета настоятеля и, посмотрев на вытянувшееся в недоумении лицо отца Иоанна, развернулся и вышел прочь из алтаря. Но через пару дней, когда он зашёл в епархиальное управление, секретарь отец Вениамин просил его зайти к себе и, как всегда, ласково сказал, что не стоит говорить слишком строго с молодыми священниками.

«Они-то даже не знают, как вели себя священники в наши времена.
Откуда у них взяться опыту?
Надо снисходить к их немощи.
Почти никто не умеет правильно кадить: размахивают кадилом, как попало.
А в семинарии раньше самое главное внимание уделяли каждению.
Подсунут книгу под локоть: вот и ходи – кади и попробуй книжечку уронить-то!
Да к тому же оntw Иоанн – наша надёжа, - подающий надежды священник.
Прекрасные проповеди пишет…»

И тут он многозначительно посмотрел на отца Дионисия.
- «И, кроме того, знает несколько языков.
Одним словом, очень образованный священник.
И владыка его очень потому привечает…
Так что вы уж, отец Дионисий, с ним потише»
.

Отец Дионисий вышел, как оплёванный. Теперь перед мальчишкой унижаться!

Унижаться он, конечно, не стал, и вообще - как бы старался с тех пор его не замечать. А отец Иоанн, как по какому-то неписанному договору, старался в храме не задерживаться, после службы сразу бежал на требы и незаметно как-то исчезал из поля зрения. Частенько его вызывали на службы к владыке, и отец Дионисий был этому несказанно рад. Это облегчало его существование. Одним словом, никак этот юноша не подрывал авторитет отца настоятеля.

«Да и кишка тонка у него подорвать авторитет настоятеля.
С жиденькой непонятного цвета бородкой, наверное, русой, - даже не обращал внимание на цвет его волос.
Такие же жиденькие волосики на голове, прикрытой колпаком,
который, вероятно, должен называться скуфейкой (шил, видно, какой-нибудь безработный сапожник).
В стареньком подряснике. Где только откопал он это творение после того,
как в чрезвычайно вежливой форме ему было сделано замечание, что прежний коротковат?
И вообще, носится везде, строит из себя бедняка.
Жаль, что приходится церемониться с этим верхоглядом.
И в семинарии-то он преподаёт.
Хорошо, хоть сегодня его здесь нет,
а то всегда пользуется моментом, чтобы показать себя перед спонсорами.
Тьфу, не люблю этого слова, да привязалось.
Скажешь что-нибудь за столом, плавно, с интонацией, хорошо выговаривая слова,
а этот чуть ли не прервёт, начнёт что-то тараторить.
Надо будет с отцом Симеоном о нём поговорить, надо от него как-то избавляться.
Отец Симеон большой выдумщик по этим делам и приближённый…
Да ещё непонятно, о чём этот отец Иоанн на архиерейских службах болтает.
Так и рождаются сплетни»
.

 
«Несомненно, - то, что удалось договориться с греками и привезти мощи святаго великомученика Пантелеймона в Россию, – это большой успех ОВЦС. Сколько людей смогли приложиться к главе великого святого. Я сам видел этот нескончаемый поток. Многие получили исцеления, по указу Патриарха все эти случаи собираются и записываются…» – вовремя вступил в разговор отец Дионисий и, как всегда, - впопад. Это был талант, которым очень гордился отец Дионисий. Но и потрудиться над его развитием, конечно, пришлось немало. Не бывало случая, чтобы он что-то забыл или прозевал. «А сколько юродивых, грязных, убогих бомжей пришло? Которые даже не знали, куда они идут и зачем», – уже мысленно продолжил свою речь настоятель.

 
Да очевидно, что он что-то болтает. Откуда же иначе рождаются эти нелепые слухи? Всё время служения на этом, восстановленном лично им приходе, отец Дионисий провёл в борьбе со слухами и сплетнями, но никак не мог победить их. Разоблачив сплетника, он тут же убирал его из прихода, но слухи рождались снова и снова и доходили до отца Дионисия окольными путями, через знакомых священников, иногда мирян, - его прихожан с бывшего его прихода.

 
Батюшка пристально присматривался ко всем работникам храма. Тщательно наблюдал, чтобы все были загружены работой, не было никаких чаепитий и болтовни. «Да и болтать-то им особенно не о чем», – с ехидцей подумал отец Дионисий. О чём будут болтать бабки, которые читать-то толком не умеют, а писать – об этом и речи нет. Он даже не сразу научился понимать, что пишут они в своих записках. Откуда они берутся, эти бабки? А сами что за типажи: одна приехала к сыну из глухой деревни, другая всю жизнь проторчала в котельной, остальные – «даже не знаю». Слова правильно сказать не могут. И где их Валериан Олегович находит только?

Валериан Олегович, староста, – человек умнейший, без лишних слов, а порой-то даже и вслух нельзя всё произнести, угадывает его мысли и желания. Вот он-то и собрал работящую и неразговорчивую команду. Один сторож-то наш бессменный чего стоит: и немой, и писать-то не умеет! А сторожит практически непрерывно. Что-то у него с головой, но да у отца Дионисия нашёл приют и как-то в ум стал приходить. И все довольны, и мать его благодарит. Единственный ребёнок, и теперь при деле. А все бабки? Они ему многим обязаны, и многое в их жизни с ним связано…»

Тут мысли отца Дионисия почему-то остановились. Нашёл на него какой-то столбняк… «Да, а до них-то покоя не было – одни интеллигентишки: бывшие учёные, преподаватели, инженеры, – бросились в церковь. Все лезли на собраниях выступать, всюду совали свой нос, особенно в казну. Показывали устав и объясняли его права. Пытались даже доказать, что он самолично не может распоряжаться всеми средствами храма. Ничегошеньки этим мракобесам не удалось. Ему с Валерианом Олеговичем пришлось выдержать тяжёлую борьбу, и они победили.

Не стало здесь этих всезнаек, они пошли баламутить в другие места. «В какие?» – спросил себя батюшка. «В какие-то», – вполне резонно он ответил себе, – мне-то какое дело. «Устраивают где-то компании против экуменизма, сближения церкви и государства, что столь необходимо для благоденствия церкви». Один из них, Симонов кажется, плешивый господин лет пятидесяти в поношенном плаще и очках со сломанной дужкой, и к тому же небритый, до сих пор иной раз забегает в храм со своими листовками. Показывает их отцу Дионисию, который поступает очень мудро: с шуточкой берёт листовочку и тут же даёт указание через старосту внимательно присматривать за этим Симоновым, чтобы он никому ничего в храме не предлагал. Конечно, это мудро – не противоречить им видимо. Отец Дионисий очень радовался, что сумел найти такой выход: ни мира, ни войны, а врагов потихоньку истребить. Страшно сказать, что эти горлопаны пытались замахнуться на самого владыку Никифора – святого человека, много сделавшего для пользы церкви.

Да, Валериан Олегович, хоть человек нецерковный и мало что знает, бывший партийный работник, но задачи церкви он сразу близко принял к сердцу и очень помогал батюшке. Только, к сожалению, (отцу Дионисию это доподлинно известно), он при разговоре с людьми частенько намекает, что храм из руин поднял он практически один, а отец Дионисий только молился и молился, - несмотря на стужу и прочие неудобства.

Это, конечно, хорошо, что людям говорит, что он молился, но гнусно отстранять его от всякого участия в возрождении храма. Сколько раз он давал понять это старосте. Ну, ладно там перед бабками хвастаться, или перед всякой мелочью, которую он, как и отец Дионисий, определял сразу по манерам, по поведению, одежде, ботинкам, он ведь тоже с опытом, человек, в общем-то, неглупый. Но людям-то зачем об этом говорить? Тут что-то заставило отец Дионисия отвлечься. Оказалось, это был всего лишь луч света, упавший на маковку храма, отразившийся в ней и приласкавший отца Дионисия.

«Вот, помню, приехали мы в Кёльнский собор, там находятся мощи волхвов. Да, тех самых»,
– заливался вовсю отец Игорь...

 
«Да, не зря всё-таки прожита жизнь. Этот храм – памятник нам. Подняли всё-таки из руин, разрушенный нехристями».

 
Луч как бы пригрел отца Дионисия, ему вспомнилось его детство, Казахстан, где он родился. Там оказалась его семья после того, как его дед был расстрелян. Там мать и познакомилась с отцом. Потом, в более мягкое время, они перебрались во Владимирскую область, затем в Московскую. Вспомнилось, как они с матерью ходили за 12 вёрст в храм, в котором служил его отец. Как он истово молился перед иконой Казанской Божией Матери, чтобы коммунисты не закрыли храм. Время-то было хрущёвское.

Затем служба в стройбате, где над ним сначала пытались издеваться, били его. Били, били, да не убили, а закалили на всё жизнь. Вспомнил, как запустил ведром с песком прямо в голову украинцу-здоровяку Мищенко. Краем глаза он видел, что Мищенко подходит к нему с боку с двумя дружками, а он в это время как раз принимал сверху ведро. Он не стал дожидаться, пока его начнут бить, и с маху швырнул ведро в этого Мищенку. Тот почти что увернулся, но ведро всё-таки зацепило его. И он долго ещё ходил, кособочась. Да, в стройбате он прошёл большую школу. Какие там были типажи! Вот Волгин, на вид просто херувимчик. У него периодически вскакивали какие-то волдыри. Оказалось, он где-то раздобыл шприц, и чтобы не работать, что-то вкалывал себе под кожу, предварительно прополоскав иглу в грязной луже. Есть ли у этих юношей, именуемых священниками, подобный опыт?

Затем семинария, академия. Знакомство с владыкой Никифором. Это, пожалуй, самое светлое, что было в его жизни. Жалеет он об одном: владыка направил его учиться в папский институт, но мать – хорошая, но простая женщина, – услышав про это, только чуть вскрикнула и всплеснула руками. Она, конечно, думала о том, что там из православных делают униатов, но не подумала о том, что там дают прекрасное образование. В результате он съездил туда, посмотрел и вернулся обратно. Владыка ничего не сказал и внешне относился к нему всё так же, но отец Дионисий, тогда просто Денис, понял, что тот на нём поставил крест. Но долго об этом раздумывать не пришлось, потому что вскоре он женился. Его рукоположили и направили в один из самых лучших храмов.

 
«Надо пойти немного прогуляться», – неожиданно сказал сам себе отец Дионисий. Все удивлённо посмотрели на него. Всем было прекрасно известно, что отец Дионисий может просидеть с ними хоть 3–4 часа, не вставая, и вести поучительную и очень полезную для души беседу. «Я на десять минут, всего на десять минут», – сказал он, жестом как бы усаживая обратно начавшего уже привставать Бориса Мироновича.

Он сам не знал, зачем захотел выйти на улицу. Была уже осень… Прекрасная глубокая осень, когда землю покрывает жёлтая чешуя умерших листьев… «Покрывает, только не у нас», – с насмешкой добавил про себя настоятель. Постояв несколько минут, он вошёл в соседнюю дверь, где была общая трапезная. Надо посмотреть, как там у них насчёт порядка, да и просто припугнуть.

Разговор шёл гораздо оживлённее, чем там, в палате избранных. Лукерья Владимировна чокалась с Тамарой Петровной бокалом, в котором плескалась какая-то фиолетовая жидкость. «Надо Валериану Олеговичу по шее дать за такую дрянь», – мелькнуло в голове у отца Дионисия. Он с гордостью вспомнил, как неожиданно зайдя в общую трапезу, обнаружил на столе обрезанный помидор. Взял другой – тоже обрезанный. И все такие. Он брал их один за другим и бросал в угол трапезной, а старуха трапезница сначала верещала, а затем не своим голосом стала вопить Иисусову молитву, почему-то прикрывая лицо фартуком.

Отец Дионисий строго смотрел на застывшие лица сидевших за столом и хотел сказать, что он не допустит у себя никакого непорядка. Но ничего не мог сказать из-за переполнявшего его праведного гнева. Это было очень полезно. Он потом проверял столы: всё было нормально, а старуха, пожалевшая подпорченные помидоры, потом покаялась и с благодарностью трудилась дальше на приходе, правда на другой должности. Воспитывать надо народ-то.

Вот теперь он стоял поодаль, и никто его не замечал. Плотник и на все руки умелец Сергей Михайлович пересказывал певчему Никитке эпизод из кинофильма «Семнадцать мгновений весны».

«Он-то, этот генерал, с вечера пьян был
и Гитлера со всей его властью костерил и откровенничал с Штирлицем,
а наутро идёт такой гордый и говорит,
что всех своих противников ради фюрера разотрёт в порошок.
Вот такие двуличные люди.
И у нас таких полно
.
Разве с такими людьми навоюешь что-нибудь…»

Отец Дионисий уже стал с присущей ему плавностью поворачиваться, чтобы уйти, как его заметила Лукерья Владимировна и радостно закричала: «Что же Вы стоите, отец Дионисий, проходите, садитесь!» Все сразу почтительно вскочили. «Приучил всё-таки людей уважать священников», – удовлетворённо заметил отец Дионисий. И сказал сначала мягко: «Сидите, сидите», – а потом уже, видя, что не все повинуются, протяжно и строго: «С-и-д-и-т-е…» А затем снова мягко, увещевательно: «Нельзя уважаемых людей надолго оставлять одних». И вышел.

Почему-то у него поднялась волна неприязни против храмового умельца Сергея Михайловича. Отец Дионисий сам этого понять не мог. Ничего особенного тот не говорил, начальство не осуждал. Но говорил чересчур назидательно. Да и какое ему дело до этого генерала. Так и в наши дела начнёт нос совать и всех осуждать. Надо будет намекнуть Валериану Олеговичу, чтобы потихоньку присмотрел ему замену. И отец Дионисий остался доволен своей мудростью и, особенно, духовным чутьём. Болезнь нельзя запускать, болезнь надо предупреждать, – в этом главная задача настоятеля, а то распусти чуть-чуть этот народ – сразу начнётся смута. И удовлетворённый своими мыслями отец Дионисий вернулся обратно за стол.

 
Он вышел и не услышал, как Лукерья Владимировна стала радостно говорить Тамаре Петровне, как батюшка много для неё сделал и, в особенности, для ее сына. Кем бы он был – бессловесным идиотом? А здесь, в храме, происходило непостяжимое превращение его из подобия человека - в собственно человека. Конечно, Лукерья Владимировна объяснялась значительно проще, но позволим слегка поправить её речь. Тамара Петровна вспомнила, как отец Дионисий много молился, когда её муж умирал от рака; как дал потом ей денег на похороны. А на что было тогда хоронить: всё накопленное на могилку за советское время, - уничтожила перестройка, в самом начале. А то, что ещё оставалась, добил последующий дефолт. Тамара Петровна никак не могла запомнить это название, но и так всем было понятно. Тамара Петровна, не лукавя, сказала, что батюшка – это самое дорогое, что у неё осталось в жизни. А Сергей Михайлович вспомнил, каким батюшка выходил из храма после субботней вечерней исповеди - в те времена, когда храм ещё только открылся. Бледный, едва переступает, а на утро ещё служить. И все замолчали, потому что любили батюшку и восхищались им.

 
«Молодец, Ирина Петровна, – отметил отец Дионисий, присаживаясь за стол, – Просчитала ситуацию». Дело в том, что отец Дионисий имел обыкновение удаляться потихоньку средь шумного бала и при закрытых дверях храма незаметно совершать вечерню. Это подчёркивало его неотмирность. Ирина Петровна угадывала это движение батюшки и устремлялась вслед за ним, доставала ноты и тихо подпевала своему пастырю и наставнику. Собственно, Ирина Петровна была единственным человеком, на кого можно было полностью и с уверенностью положиться. Отец Дионисий не мог припомнить случая, чтобы Ирина Петровна что-то сделала не так и не вовремя. Она всё знала, всё умела, всюду появлялась в нужное время и, главное, обладала редким талантом угадывать, что желает настоятель в данную минуту. Смирения ради, отец Дионисий частенько поругивал Ирину Петровну, при этом она опускала долу свои большие синие глаза и грустила. Ирина Петровна была, как говорится, томная женщина, вдова 36 лет, пару лет назад, по благословению духовника, покинувшая своего ужасного мужа. Воспитание единственной дочери Наталии полностью контролировалось отцом Дионисием. И вот сейчас каким-то неведомым чутьём Ирина Петровна знала, что отец Дионисий отправился не на служение вечерни, а по иным вопросам и осталась за столом, дабы интересной беседой по возможности заменить отсутствующего отца Дионисия.

 
Разговор шёл о Святой Горе Афон, куда отец Игорь заехал, путешествуя по Греции этим летом. Он пробыл там три дня и многое видел. Теперь он рассказывал спонсорам, что на Святой Горе даже птичка гнездо не вьёт, и службы ежедневно длятся по 12 часов. Правда, ввиду кратковременности пребывания в этом святом месте, отец Игорь так ни на одной и не успел побывать, но говорил об этих службах очень уверенно. Но он многие монастыри посетил, путешествуя на монастырской машине. Он привёз дары от своей тёщи, в том числе хорошую писаную икону преподобного Силуана. И игумен был ему очень благодарен.

Борис Миронович, заинтересовавшись, предложил следующим летом совершить общее паломничество на Афон, причём основную часть расходов брал на себя. Это очень понравилось отцу Дионисию: хорошо проехаться по Греции, да и в русском монастыре побывать не мешает. Он же своим возрождением обязан владыке Никифору. У того было больное сердце, и очень крепко его прихватило на Афоне. Он думал уже, что умрёт, помолился великомученику Пантелеимону и обещал помочь его обители, если прекратится этот страшный приступ. Приступ прекратился, и владыка много потом помогал монастырю и очень любил его.

 
«Хотя есть ещё один возможный источник слухов – диакон Александр», – вернулся к своим мыслям отец Дионисий, предоставив развиваться беседе по намеченному им руслу... При взгляде, который он невольно бросил на этого клирика, отец Дионисий почувствовал сильное отвращение. Тяжела служба настоятеля, как много искушений!

Большой, неуклюжий, с неопрятной бородой и длинными волосами, собранными сзади в нелепую косичку, он вызывал целую гамму отрицательных чувств высококультурного человека. И вот сейчас он, видимо, изрядно принял и тупо смотрел на стол, не принимая участия в общем разговоре. А если бы и принимал, то что бы он мог сказать умного? Избавиться от него было мечтой отца Дионисия. Вроде бы, что может быть проще, чем избавиться от диакона: не плати ему – он сам уйдёт по гнусному корыстолюбию. Пойдёт к епископу, станет ныть, да прослывёт стяжателем на всю оставшуюся жизнь. И, конечно уж, его наоборот зашлют на самый бедный приход. Он-то, дурак, этого не знает! Но, к сожалению, обладает неплохим голосом, хотя, в сущности, и ничего особенного, и довольно музыкален. Нот по невежеству своему - не знает. Словом, одно недоразумение.

Но самое страшное, что он, как отцу Дионисию достоверно сообщили верные друзья, часто заходил к всесильному епархиальному секретарю … и по часу, а то и более, беседовал с ним. И совершенно неизвестно, о чём они говорили. Ясно, что он то и «стучит»: о чём можно ещё говорить с епархиальным секретарём?

В знак особого презрения, отец Дионисий, сославшись на больное горло, давал иногда диакону читать патриаршие послания. Пусть уж лучше он читает сочинения ОВЦ-ешников, - всё равно, не заметит всех глупостей и стилистических погрешностей. Язык сломаешь всё это читать, пусть этот тупица с гордостью и гремит на весь храм о борьбе с водородной бомбой или терроризмом… Или, что там на очереди...

 
«Почему я отвлёкся? Ах, да-да, подрясник всему виной», – поморщился настоятель.

Даже убедительные просьбы Ирины Петровны, казначея, регента и вообще, женщины изумительной во всех отношениях, - скушать бутерброд с чёрной икрой, лично ею намазанный, - не мог восстановить равновесия. Ирина Петровна, женщина, которая неведомым образом сочетала в себе и пышность, и изящество, форм, была в храме человеком незаменимым. Упрашивала она уже минут пять, – пришлось скушать, так требовала священническая этика...

Отец Дионисий мечтал написать книгу о священнической этике, надо же, чтобы эти болтуны знали хоть что-то, - но руки не доходили. Дела, всё дела. Милая улыбка, с которой Ирина Петровна сопровождала исчезавший во рту отца Дионисия бутерброд, почти что восстановила драгоценное внутреннее равновесие настоятеля, но тут мысль с короткого подрясника перескочила на другой неприятный предмет, точнее субъект, и отец Дионисий вспомнил иеромонаха Даниила. И лицо его изобразило страдание, как будто он съел нечто кислое, или его неожиданно схватила зубная боль. Отец Дионисий прекрасно знал, что священник должен вести себя ровно, и лицо его не должно быть зеркалом эмоций, но не удержался.

 
Воспоминание об отце Данииле было достаточным основанием для нарушения любых правил. Отец Даниил подвизался в Троице-Сергиевой Лавре в сане иеродиакона, когда отец Дионисий учился в академии. Отец Дионисий не знал образовательного ценза отца Даниила, - вероятно, тот не кончил даже семинарии, но для подобных людей образование не играло никакой роли, потому что горбатого могила только исправит.

Отец Даниил, хоть и не был в буквальном смысле горбат, но был мал ростом, почти-то карликом, тщедушным человечком безо всякого голоса, каким-то вечно непричёсанным и немытым. По мнению отца Дионисия, его служение было оскорблением церковной службы. А уж о культуре и интеллигентности и говорить не стоило. Этот Даниил всегда ходил не в подряснике, нет, - а в каком-то нелепом латаном-перелатаном, застиранном балахоне. Ну, конечно же, несмотря на малый рост отца Даниила, подрясник всё равно был безобразно короток. Да разве можно такого человека рукополагать в священный сан?

В священники должны идти лучшие:
учёные, образованные, здоровые и, если не красивые, то, по крайней мере, - не уроды.
Священники должны быть физически крепкими и развитыми.
По священнику будут судить о церкви.

Вот в католической церкви подбору кадров уделяют большое внимание. Да такие маргиналы, как отец Даниил, католиков-то не признают, считают их еретиками. А как ему не назвать их так, ведь у них такой коротышка не получил бы ни священного сана, ни вообще какого-нибудь поста. Кроме штатного урода на паперти. Отец Дионисий едва удержался, чтобы не рассмеяться своей шутке.

Зато в Лавре, у себя в келье, повесил плакат против экуменизма. Естественно, кому нужен такой уродец, вот и гоняли его с места на место. Разве он священник? Только народ, наш тёмный глупый народ, отсталый бывший советский народ, который владыкам разрывает рясы, когда те пытаются добраться до своей машины, двигаясь после службы через переполненный храм, только этот народ может носиться с этим «старцем» и ему подобными и спрашивать каких-то советов, и ожидать какой-то мудрости.

А что он посоветовать-то может? Двух слов не скажет, чтобы не повториться. Вот владыка Никифор мог произнести проповедь, не повторяя дважды одного и того же слова. Что толку, что он, Данилка, был и на Старом, и на Новом Афоне, – всё равно нигде не задержался, потому что нигде не может задержаться, и ничего не создал, потому что ничего создать не может. А разрушить сколько угодно.
 
Народ же, как видит оборванца, так сразу: «Святой!» Ну, и что: жил он в какой-то хибаре на Афоне. Старец! А сейчас в какой-то конуре на Кавказе!

Что же ему за его убогость пятикомнатную квартиру в новом доме дать? Что пользы от этих хибар – ты организуй народ и образуй его.

 
Тут настроение отца Дионисия немного исправилось. Конечно, ему было тяжеловато, но ведь чего-то он всё же достиг. Из ничего воздвиг снова разрушенный храм. Сейчас уже расписывают, и оntw Дионисий явно представил будущие росписи своего храма: без претензии, простые для восприятия. Один из умников назвал их картинками из «Закона Божия» священника Слободского. Ну, и пускай: завистников и критиков много, а делателей мало.

Живо представил себе, как красиво смотрится храм ясным холодным осеним утром, таким, как сегодня. Иногда ему удаётся отказаться от машины, посылаемый за ним заботами старосты или Ирины Петровны. Правда, это случается довольно редко. Какое чудесное зрелище представляет собой его храм утром, когда не горят вывески около метро: «Игорный дом», «Интим», «Седьмой континент…» Взгляд так и устремляется между двумя зданиями и останавливается на золотой главке его храма. Значит, не зря он жил, не впустую трудился и положил столько сил. Если удалось восстановить хоть один храм, то жизнь прожита не зря.

А этот Даниил только всем туманит мозги своими сказками на апокалиптические темы.
И даже мнение самого Святейшего ничего для него не значит.
Нет, достаточно одного взгляда, чтобы понять, что человек из себя представляет.
Что может сделать карлик в коротком подряснике и худой обуви?
Только умножать суеверия.

 
Отец Дионисий несколько раз собирал своих священнослужителей и объяснял, что подрясник должен закрывать половину каблука, то есть не доставать до пола 2–3 сантиметра. Вроде бы все поняли. Надо этих балованных юнцов вот как держать! Отец Дионисий заметил, что его настроение ещё заметно улучшилось.

Он бросил взгляд в окно. Там бабки, перекусив за своей трапезой, принялись за уборку территории. Праздник – не праздник, а листья падают, и надо их собирать. Никитка и Сергей Михайлович залезли на деревья и стряхивали последние листья. Порядок есть порядок. Чтобы в жизни не случилось, дорожки зимой должны быть расчищены от снега, а осенью ни одного листочка не должно валяться на земле. Тогда мирские увидят, что есть церковь, что здесь нет безобразий, которые царствуют у них там, в миру, за оградой церкви. Отец Дионисий так утешился, что незаметно для себя отхлебнул сразу половину из своей серебряной рюмки. Но никто не заметил этой оплошности.

 
Отец Дионисий опять погрузился в воспоминания, на этот раз далёкие и радостные: опять вспомнилось, как он молился перед чудотворной иконой в отцовском храме, как плакал почти за каждой Литургией. Потом увидел себя уже молодым, полным сил семинаристом в чёрном кителе. Каждый день он находил время, чтобы помолиться у мощей преподобного Сергия, пропуская через свое сердце каждое слово акафиста. Вспомнил погрустневшие глаза преподавателя после известия от любимого ученика о решении немедленно жениться и принять священный сан. Женитьба на Людмиле, дочери известного московского протоиерея, первые службы в соборе и много-много другого хорошего.

Но, почему детство так далеко, почему нет уже тех слёз, хотя надо отметить, что глаза отца Дионисия увлажнялись почти на каждой Литургии. Но отец Дионисий ощущал, что это только воспоминание о тех детских слёзах. Нет ощущения радости и какой-то лёгкости, как бы поддерживающей весь мир, а есть усталость и недовольство. «Наверное, так приходит мудрость», – решил он. Но почему-то и сам этому не поверил. Взгляд его поднялся от земли до купола храма, и глаза замерли загипнотизированные сиянием. Так переливалось золото купола. Отец Дионисий долго не мог оторвать от него взгляда.

 
Православные же бабки собирали листья на территории, потому что боялись огорчить своего настоятеля видом жёлтого листочка на ещё зеленеющей земле. Они собирали и ничего не думали. За плечами были долгие десятилетия неустанных трудов, а на плечах были болезни и непрекращающаяся нищета. Но они не думали о нищете и болезнях, потому что видели Свет, для которого не надо задирать голову наверх. Они видели свет в конце туннеля.

Самая старая из них, Вера Ивановна, которой было далеко за 80, умудрилась чудом сложить пополам давно негнущуюся спину и подхватить сморщенный листок. И если бы отец Дионисий был прозорливцем, то он уловил бы её простую и вроде бы несвоевременную мысль:

«Всё пережили:
и голод до Войны, и голод после Войны, и саму Войну,
и всё, что было потом,
и это тоже переживём…»