Нет работы - плати повремёнку… Всё чаще и чаще я слышу от детей требования денег - Рассказ «Будьте как дети» Александра Дьяченко

 

«Будьте как дети»

 

И такой дядька хороший попался,
он нам потом ещё электричество помогал безплатно проводить.
Мы его спрашиваем: - А почему безплатно, Вань?
- Да, смотрю, ребята вы славные, хорошо с вами, я среди вас душой отдыхаю…
 
Такой вот дядя Ваня, простой добрый русский человек,
которому, по большому счёту, всё равно,
ломать ему этот храм или строить,
лишь бы коллектив подобрался душевный!
 
Иерей Александр Дьяченко

 
Будьте как дети

 

У соседа умерла жена, баптистка. Хорошая была женщина, и глубоко верующая, с Новым Заветом практически не расставалась. Зато муж её, - от всего этого, - человек совершенно далёкий. Сколько раз пыталась она привести его в общину, да ничего у неё не вышло. Я с ним тоже потом разговаривал - безполезно! Только и слышишь:
- Нет, сосед, извини, небожественный я человек, ничего у тебя не получится.

Он и раньше-то никогда весёлым не был, а теперь и подавно сник, правда, пить не пьёт, но как-то совсем к жизни интерес потерял, бросил работать, растолстел, обрюзг. Я за него даже бояться начал, думаю, вот так, не дай Бог, помрёт сосед, придут сродники и будут просить отпеть его заочно, а крещёный он или нет, поди, никто и не вспомнит.

Встречаю его на днях:
- Ген, - спрашиваю, так, на всякий случай, - а ты, вообще, крещёный?

Спросил, безо всякой надежды на взаимность, думаю, махнёт сейчас рукой, как обычно, и мимо пройдёт. Но ошибся, и впервые узнал, что мой сосед, оказывается, умеет улыбаться:
– Крещёный, а как же? Ты понимаешь, там всё так смешно получилось. Меня мамка в шесть лет крестила, а тамошний поп, ты понимаешь, - он начинает смеяться, - он мне после крещения вот этого вашего «сладенького» из такой металлической банки дал.

Я его поправляю:
- Ген, это не «банка», это «Чаша» называется.
- Вот, вот, я и говорю, мне это «сладенькое» так понравилось, что я за чашу ухватился и хотел ещё из неё отхлебнуть, а поп как даст мне по лбу:
- Ах, ты, - кричит, - паразит, уйди от чаши!
Генка уже в голос хохочет и умиляется:
- Я ж тогда ещё совсем маленький был, а на попа обиделся, что он мне «сладенького» пожалел, и больше в храм уже не ходил.

 

Смотрю и глазам не верю, человек, уже было впавший в отчаяние, внезапно оттаял из-за такого, казалось бы, простого вопроса из детства. Так мы с ним ещё с полчаса на лавочке возле дома просидели, и он всё рассказывал и рассказывал про свою жизнь, смеялся и плакал одновременно.
 
Мы любим повторять, что "все мы родом из детства". Так оно и есть. Детство - это особое время, даже не время, а скорее состояние души и духа. Детьми мы ближе к Богу, чем когда бы-то ни было после.
 
С интересом наблюдаю за грудничками, когда после крещения вношу их в алтарь. Дитя до этого может плакать, а войдёшь с ним в алтарь, глядишь, он и замолчал. И только глазками водит туда-сюда. Думаю, что же ты там видишь, дружочек, ведь кроме закопченного потолка там ничего интересного, а он видит. Я в этом не сомневаюсь, и даже в их глазёнки специально заглядываю, а вдруг в них отразится играющий ангел.

 

 
Есть у меня один приятель, ему четыре года и зовут его Дениской. Где бы он меня не встретил, сразу спешит поздороваться. Бежит и кричит своим хрипловатым голоском:
- Батюшка, благослови! - но здороваемся строго за руку.

Мы с ним задружились ещё до его рождения. Ирина, его мама, будучи беременной вторым ребёнком, узнала, что муж ушёл к другой. Он просто поставил её перед фактом и ушёл. И как тут быть? Первая девочка уже большая, да внимания всё одно требует. Роди второго, и думай потом, как прокормиться. Не для того мужики уходят, чтобы о прежних детях заботиться.

Здравый смысл ей подсказывает: пока не поздно, избавляйся от второго, да рука не поднимается. Вот в таком положении и пришла Ирочка к нам в общину. Воцерковилась быстро, и вопрос рожать или убивать решился сам собой.

В роддоме меня пропустили к Ирине в палату, и Дениску я увидел уже на второй день после его рождения.
- Батюшка, что значит, я во время беременности постоянно причащалась, - делится со мной мамочка, - дитя родилось так легко и быстро, что даже видавшие виды медики удивляются. У меня всё хорошо, вот только имени мальчику никак не придумаю, может, ты чего посоветуешь. Я начинаю вспоминать:
- Вчера была память, - и перечисляю имена святых. - Вот-вот! Дионисий!

Какое красивое имя. Так наш Дениска и стал Дионисием.
Мальчика причащали каждое воскресенье, и храм для него стал вторым домом. Девочки обычно начинают говорить раньше пацанов, и нам всё казалось, что наш Дениска маленький, раз своего имени произнести не может. Однажды Ирочка подходит после службы к кресту, Дениска на руках. Я подаю ей приложиться, а сам говорю:
- Ну, а Дениска у нас ещё маленький, ему пока рановато крест целовать.

Малыш, не говоря ни слова, берёт меня за руку с крестом, притягивает его к себе и целует. И при этом он смотрит на меня так победно, что невольно заставляет себя уважать.

А потом мальчик заговорил, и стал задавать вопросы:

- Вы знаете, из кого состоит «хор небесный»?

Вот попробуйте это объяснить трёхлетнему ребёнку!

- А как люди могут петь на небесах?
- Почему нужно молиться каждый день?
- Бог высоко на небе, а где же к Нему лесенка?

Я легко отвечаю на вопрос Дениски: "Есть ли друзья у Бога"?

Но зато следующий вопрос ставит меня в тупик:

- Батюшка, но если ты тоже друг Христов, как же ты допустил, что Его убили?

 
Мне много приходится общаться с разными людьми, и в разных местах, и что замечаю: вопросы задают только дети, их постоянно что-то интересует. А взрослых уже не интересует ничего, они не способны мыслить детскими категориями, и не умеют летать.

Детское мышление несравнимо более свободно. Девочка девяти лет спрашивает:

- Но если Бог знал, что Адам и Ева отпадут, зачем же Он создавал человека?

 
Основную проблему христианства сформулировал девятилетний ребёнок, взрослые такие вопросы исследуют в докторских диссертациях, или дебатируют на Вселенских Соборах.

 

И самое главное, в разговорах с детьми нет необходимости доказывать им существование Бога, они в этом не сомневаются. Сомнения приходят с развитием страстей...

 
Когда мы только стали восстанавливать храм, нам помогали дети. Это было хорошо во всех отношениях, дети и помогали, и сами имели возможность лишний раз побывать в церкви. Мы, ожидая их прихода, всякий раз готовились, пекли блины, закупали сладости, грели чай. Почему-то детворе неизменно нравится посидеть у нас в трапезной за нашим огромным столом, и хотя никто из них дома не голодает, но о чаепитии они напоминают нам постоянно. Даже сейчас, когда их рабочие руки нам уже не нужны так, как раньше, когда они, словно муравьи, выстроившись в три-четыре ручейка, в несколько минут разгружали шаланду с кирпичом, мы продолжаем неизменно приглашать их к нам потрудиться и почаёвничать. Благо, что земли у нас вокруг храма целый гектар, и есть где приложить усилия.

 
В последние годы стал замечать одну пугающую меня особенность. Если из тех, прежних подростков, кто действительно работал вместе с нами, убирая территорию от мусора, разбирая завалы из битого кирпича в самом храме, разгружая с машин те же самые стройматериалы, никто не требовал оплаты, то сейчас всё чаще и чаще я слышу от детей требования денег.

Так получается, что через храм у нас проходят, как правило, ученики с пятого класса по девятый. Ребят, с согласия их родителей, во время сдвоенных уроков труда приводят учителя. И вот, однажды дети не пришли. Мы, как обычно, напекли пончиков, заварили чай, а едоков нет. Думали, что поход сорвался по объективным причинам, а оказалось, что родители не пустили. Раз они там у себя в церкви детей эксплуатируют, так пускай поп и оплачивает детям их труд.

И никакие доводы учителей, что дети не столько работают, сколько играют возле храма, никого не убедили. Нет работы - плати повремёнку...

 
Нужно было искать какой-то выход, и тогда мы стали приглашать учителей истории проводить в церкви один обязательный урок по краеведению. Это и логично, храм самое старое и красивое место в округе, да и все нынешние родители, некогда бывшие детьми, играли среди его развалин. Меня всегда умиляет, когда в церковь заходят уже немолодые люди и начинают, осматриваясь в знакомом пространстве, исследовать стены, в надежде отыскать то место, где когда-то очень давно, они с приятелями, словно на поверженном Рейхстаге, оставили свои автографы.

- Батюшка, мы здесь давно когда-то пацанами в войнушку играли, а здесь у нас был штаб, а вот на этом месте на плитах пола, мы жгли костры. Смотрите-смотрите, - и растроганно так, - вот даже ещё следы от огня остались!

Действительно, следы костров со старых плит не стираются и напоминают о том страшном времени запустения.

Ни у кого их тех, кто раньше бедокурил в заброшенном храме, нет ни к Богу, ни к Церкви какой-то ненависти, или даже простой неприязни.
- Почему ломали?
- А кто же его знает? Все ломали, ну и мы тоже, так было принято.

Познакомился, помню, с одним человеком, который подробно рассказал, как выглядел старый иконостас. Он брал карандаш и со знанием дела рисовал колонны, показывал места, где крепились все эти деревянные карнизы и поребрики. Спрашиваю:
- Вань, откуда ты всё это знаешь?
- Батюшка, обижаешь, - и укоризненно смотрит на меня, - я же сам своими руками здесь всё и ломал. А вот на этом месте из кусков иконостаса жгли костры, пекли картошку, играли на гитарах. И такая у нас компания хорошая собиралась, мы здесь просто отдыхали душой!

Много чего он ещё забавного рассказывал, - что только не вытворяли пацаны в храме под «портвешок» местного разлива!

И такой дядька хороший попался, он нам потом ещё электричество помогал безплатно проводить. Мы его спрашиваем:
- А почему безплатно, Вань?
- Да, смотрю, ребята вы славные, хорошо с вами, я среди вас душой отдыхаю.

Такой вот дядя Ваня, простой добрый русский человек, которому, по большому счёту, всё равно, ломать ему этот храм или строить, лишь бы коллектив подобрался душевный!

 
И вот как-то приводят к нам девятиклассников на урок краеведении. Я привычно провёл их по зимнему храму, а потом мы проходим в ещё невосстановленную летнюю часть церкви. Тогда уже в ней стояли огромные леса, но к штукатурным работам пока не приступали. Дети слушали меня краем уха и всё разглядывали надписи, оставленные на стенах туристами и местными аборигенами. Привычные: «здесь был Вася», перемежались с надписями неприличного содержания. Внизу, где достали, мы их затёрли, но выше нам было не забраться. Девятиклассники, локтями подталкивая, друг дружку, показывают на нецензурщину. Они хихикают и с интересом поглядывают в мою сторону.

Короче, я им про храм рассказываю, а они всё эту пахабщину разглядывают. Чувствую, что-то у них в головах не срастается, говорю:
- Может, чего спросить хотите? Один мальчик, указывая пальцем на исписанные стены, интересуется:
- Батюшка, а вот это кто написал?
- Ну, если вы местные жители, то, скорее всего ваши родители, вот в таком же приблизительно возрасте, как и вы сейчас.
Дети в недоумении: – А зачем они это написали?
- Да, глупые были, вот и написали, может, кто друг перед другом похвастать хотел, вот, мол, какой я крутой, вон аж куда забрался.

У нас, кстати, на внешней стороне купола, на одном из самых высоких мест долго ещё, даже когда уже служить начали, была одна надпись, сделанная девочкой подростком. Потом эта девочка выросла, окончила университет, и каждый день, проходя в школу мимо храма, читала свою фамилию и краснела. Я об этом узнал, когда надпись, наконец, закрасили, и она пришла поблагодарить.

Возвращаюсь к девятиклассникам, они стоят переваривают мои слова, и только потом задают вопрос, который всё расставляет по своим местам.
- Ну, вот, они всё это писали, а ты-то где был, почему ты им разрешил такие слова написать?
И наступила уже моя очередь удивляться:
- А вы что же, разве не знаете, что наш храм был заброшен? Что наших священников расстреляли, и не только наших, но и почитай, всех остальных, кто служил в округе? Оказалось, что они ничего этого не знают.

Удивительно, живут люди в одних семьях, но живут в каких-то своих временных параллелях. И параллели эти не пересекаются. Неужели родители никому из своих детей не рассказывали о своём детстве, и о том, что храм был заброшен и разрушался, а они играли и искали в нём клады? А о чём они тогда с ними говорят, проходя мимо церкви?

Но времена, слава Богу, меняются, и сегодня родители вновь позволяют детям приходить к нам в церковь. В этом году снег сошёл рано, и к крёстному ходу нужно было срочно убрать территорию вокруг. На помощь знакомые учителя привели человек шестьдесят учеников пятых-шестых классов. Ребята собирали бумажки, где-то убирали прошлогоднюю листву и сухую траву, но большей частью они играли. Оно и понятно, детей без игры не бывает, тем более на свежем воздухе.

Школьники убирают территорию перед храмом, а мимо по дороге проходит пожилая женщина. Увидела работающих детей, остановилась, и кричит:
- Это что такое!? Почему здесь дети!? Они что, эксплуатируют детский труд? Так, слушайте меня, немедленно собирайтесь и идите в школу, наводите порядок в самом посёлке, но не работайте на попа!

Дети опешили, прекратили собирать мусор и побежали за учительницей. Та пришла и объясняет разгневанной женщине, что дети работают с устного согласия их родителей, да и сами они постоянно выражают желание побывать в храме. Пожилая женщина недоверчиво спрашивает:
- Так они что же, у вас все верующие, что ли?
И детвора, не сговариваясь, хором:
- Да! Мы верующие, мы православные!

 

Хорошие православные ребята, только о вере своей ничего не знают.

 
Из всех ребятишек самостоятельно в храм зашёл один мальчик, спросил свечку и стал искать «картину Аве Мария». Всё обошёл, но картину не нашёл, попросил чтобы показали. Матушка им потом о Пасхе рассказывала, и выяснилось, что из шестидесяти человек только одна девочка что-то знает о Христе. Ей единственной бабушка из храма детские книжки приносит.

После работы детвора возвращается в школу. Выходя из трапезной, они набивают кармашки конфетами, понятное дело, что у нас они вкуснее, чем дома. Идут, галдят между собой, разворачивают конфеты, и бросают фантики тут же на землю, где ещё десять минут назад они сами же и убирались. Логика их поступка ставит меня в тупик...

 
Это вам не четырёхлетний рассудительный Дениска, он, кстати, с нами «Попа» смотрел, за два часа, что идёт фильм, ни разу не пискнул. Что уж он там понял?

Недавно они с моей матушкой, возле храма в беседке, какую-то книжку читали. Дениска маленький, он сидит, а ножки до земли ещё не достают, и он ими потешно болтает в воздухе. Матушка показывает ему картинку:
- Смотри какой здесь голубочек нарисован. Дионисий, ты сможешь нарисовать птичку?
- Какую птичку? - переспрашивает малыш. - Ну, вот эту самую, что на картинке,- уточняет матушка.

Мальчик внимательно смотрит на то место, куда ему указывает взрослый человек, а потом говорит:
- Матушка, смотри, здесь же Голгофа.

Действительно, на заднем плане картинки изображено место казни Христа. Взрослый и малыш одновременно смотрели на одну и ту же картинку, взрослый разглядел на ней птичку, а четырёхлетний мальчик увидел Голгофу.

 

Может именно эту способность детей за внешней стороной жизни рассмотреть подлинную сущность вещей, Господь и имеет в виду, когда призывает нас уподобиться детям?

 

На Антипасху ребятки из воскресной школы поздравляют нас с праздником. И «кошечки», и «лисы», и «зайчики», и «собачки», все славят Христа, потом рассказывают стихи и поют весёлые песенки. На руках у мамы сидит полуторагодовалая Лизавета. На её головке, как и положено девочке, платочек. Лизавете страшно нравится всё, что происходит вокруг. Дитя ликует, улыбка не сходит с её лица ни на минуту. Она даже пытается что-то там подпевать. Ротик от восхищения приоткрыт, и я вижу четыре зуба, может там их уже и больше, но я с моего места вижу именно четыре. Потом Лизка сползает с маминых рук и направляется к детям. Те поют, а она пытается танцевать, ротик снова приоткрыт, и всё те же четыре счастливых зуба. Да вот же, вот он, ликующий ангел!

Ребята поют, я смотрю на них, и на нашего мыслителя Дениску, и на счастливую Лизавету, и так хочется сказать: дети, милые дети, вырастая, не становитесь взрослыми, оставайтесь детьми, оставайтесь такими навсегда. Пойте Христа, танцуйте и смейтесь! Тогда и нам, скучным взрослым, приоткроется через вас та таинственная завеса, через которую и мы станем причастниками небесной радости, - видя, как в ваших глазах отразился играющий ангел.

Священник Александр Дьяченко

 
PS   Прочитала, сразу же столько воспоминаний. :)
Крещение, когда батюшка с головой окунал меня в купель три раза, а я открывала глаза в воде, до сих пор помню ее цвет и запах, такой сладкий. И радость, которую невозможно забыть, благодаря памяти о которой возвращаешься в храм снова и снова, не смотря ни на что, ни на какую собственную сухость и теплохладность.
Младенцы, действительно, видят кого-то, улыбаются белому потолку, поднимают высоко головы, и такая радость на лице. Я еще спрашивала сына - кого ты там видишь?
После 4-х месяцев это прекратилось...

о.Александр Дьяченко:
О способности детей видить души умерших я слышу очень часто, диапозон возраста от 2,5 - до 4 лет. Младше чем 2.5 - они просто пока ещё говорить не могут, но пальчиками показывают!

 
PPS   Как Вы верно про детей написали! Про младенцев, я имею в виду. Мой сын тоже, когда еще малышом был, тоже на иконы дома так смотрел, что я была уверена, что он видит там что-то такое, что не видим мы, взрослые. И из алтаря его когда батюшка после Крещения вынес, такое лицо воодушевленное было :)

 
PPPS   Это самое страшное...

"После работы детвора возвращается в школу. Выходя из трапезной, они набивают кармашки конфетами, понятное дело, что у нас они вкуснее, чем дома. Идут, галдят между собой, разворачивают конфеты, и бросают фантики тут же на землю, где ещё десять минут назад они сами же и убирались. Логика их поступка ставит меня в тупик"

Мне отче, кажется, что это то же самое что выше...
Какая разница - сорить, убирать - лишь бы в хорошей компании.

Мы (весь наш народ) становимся растениями какими-то, без ума, без разума...
Был на днях в провинции - целые города загажены мусором, - да так, что я, родившийся в самом неблагополучном городе Подмосковья, в жизни такого не видел!

о.Александр Дьяченко: Re: Это самое страшное...
Да, какое-то всепоглащающее безразличие, испортили людей...

 
PPPPS   Мы, еще когда в школе учились, году этак в 1986/87, ходили на субботники помогать восстанавливать церковь. Действительно уникальная архитектура, была спроектирована и построенна знаненитым Баженовым. Сейчас уже вновь открыта и действует. Будете в подмосковном Жуковском - загляните.

А тогда, что интересно, как-то и не задумывались о том, что нас "эксплуатируют", или, что "религия - опиум для народа" - просто было ощущение, что делаем полезное и нужное дело.
Сейчас, конечно, трудно представить, но, помню, на одном комсомольском собрании мой приятель зажигательно выступил на тему: "почему не все комсомольцы участвуют в восстановлении церкви?!" - попенял, то бишь, "неучастникам". Как-то вполне безконфликтно уживались в наших головах идеи божественного и коммунистического.
Сейчас, увы, так уже не получается. Повзрослели?!... Или заболели "взрослостью"...
Спасибо за добрые слова, успехов в благородных начинаниях!

о.Александр Дьяченко:
Спаси вас Бог. В те годы прежняя идеология уже уходила в прошлое. Торжествовал разум и совесть!

 
PPPPPS   Благословите, батюшка.
С нетерпением ждем Ваших очерков. Спасибо за живые слова.
Как повезло детям, которых родители в детстве могли привести в храм. А мы даже слова такого не знали. Почему-то про порчу слышали, а про храм нет.

У нас недалеко от дома была разрушенная часовня, давно разрушенная. На ее карнизах столько налетело пыли, что уже росли даже деревца. От нее один остов остался и сваленные балки. Внутри росла трава и "куриная слепота", летали пчелы. Были ли там надписи - не помню, потому что еще читать не умела. Все там было как будто двухмерным, потерявшим объем. И если голову поднимешь, сквозь разрушенный купол видно небо.
Там, вероятно, гадили, потому что запах стоял соответствующий. И ни у кого даже не возникало мыслей о святотатстве. Мы не знали, что это такое.
Нам некому было сказать, что такое храм, кто такой Бог. А жаль. Если бы мы знали Бога с детства, может быть, не совершили бы столько смертных грехов. Может быть, детьми бы не остались, но души бы так не сквернили.
А получилось, что пройдя до половины земную жизнь, вдруг осознал себя вот этой самой заброшенной часовней.

о.Александр Дьяченко:
Думаю, Господь нашему поколению дает поправку на время...

 
PPPPPPS   Дети, действительно, мыслят без границ.
Тимохе моему 4 года. Библию (детскую) мы начали читать год назад. Сначала ему не нравилось, потому что там всех убивают и наказывают, а потом, когда понял, что у Бога все живы, а наказывают отрицательных героев, начал задумываться. И вот этой зимой он подходит ко мне и серьезно так говорит: "Мама, а ты, наверное, рада была, если бы я был Богом". Я, конечно, в ужасе от такого вопроса.
Был вопрос и попроще. К концу зимы у нас в Храме завершили роспись свода (Небесный Иерусалим). Он смотрит на него во время Причастия и спрашивает: "А что, Бог животных тоже к себе берет?" Уж на это я твердо отвечаю: "Да, берет". Думаю: "Раз Ною Господь не забыл про животных сказать, так значит и Сам про них всегда помнит".
А еще вспоминается один случай. В миссионерской школе у нас преподавал один замечательный человек по фамилии Гриц. Так он раз рассказывал знакомым, что дети, играя в Литургию, причащали всех подряд: мам, пап, братишек, кошечек и собачек и даже дюбимые игрушки!

 
 
Рассказ «Будьте как дети» сельского батюшки отца Александра Дьяченко
Читайте также рассказы из книги священника Александра Дьяченко «Плачущий ангел» и другие рассказы батюшки
Прототип рассказа «Будьте как дети»: жж священника Александра Дьяченко
18.04.2010 - alex-the-priest.livejournal.com/31369.html

 

Комментарии

 

«Чудо жизни»

 

Будучи на Рождественских чтениях крестил младенчика в больнице. Я венчал её родителей, потому они ко мне и обратились. Девочка родилась хорошей здоровенькой, а потом одну болячку нашли, другую. Принялись лечить, сперва дитя попало в реанимацию, а потом в невролгическое отделение.

Захожу в бокс, в кроватке наподобие кюветы, лежит крошечный человечек. Её распеленали, она не кричит, просто лежит, открывая и закрывая глазки. Очень хорошенькая, славная девчушка, только намученная. Я приехал в больницу сразу после того, как побывал у своих и поняньчил на руках свою шестимесячную малышку. И вот теперь передо мной лежит несчастное дитя, а за стеклом бокса стоят такие же несчастные родители.

Покрестил, теперь она Вероника. Девочка лежит с закрытыми глазками. Положил ей на грудку крестик. Потом взял и перекрестил рукой, дитя открыла глаза и посмотрела на меня. Думаю, как здорово, дай ка я её наперстным крестом благословлю. Снова перекрестил, младенчик полностью открыв глаза, смотрит на меня и вдруг начинает улыбаться во весь свой беззубый ротик.

Страдание детей непереносимо, думаешь, зачем всё это? Пока ехали в больницу, отец девочки, человек чистый и очень добрый, сказал:

- За этот месяц обо всём передумал, всю свою жизнь перетряс, и понял, что я человек грешный. Может для этого?

Ушел из больницы, поехал на одну встречу, потом на другую. И везде, где бы я ни был в тот холодный вечер, со мною вместе была и грела эта улыбка маленького страдающего человечка во весь её беззубый ротик.

Posted on Jan. 27th, 2011 - alex-the-priest.livejournal.com/46295.html

 

«Отряд»

 

«Сомкнувши Верою ряды,
Идёт вперёд отряд Надежды
Под управлением Любви»
(почти Окуджава)

 

Февраль, первая неделя Великого поста. Вечером в храме темно и тихо, мы специально не включаем электричество, высвечиваются только иконы в алтаре, и лица чтецов на клиросе. Священник заканчивает чтение очередной части Покаянного канона преподлбного Андрея Критского и уходит в алтарь, начинается Великое Повечерие.

Люблю эти службы и эти дни первой седмицы Великого поста. Хотя пост продолжается ещё несколько недель, но эта какая-то особенная, волнительная и неповторимая. Те, кто приходит в храм помолиться, так и оставляют гореть свечи, зажжённые во время чтения канона. И свет от многочисленных огоньков, освещая, выхватывает из темноты храма их лица. В этом свете нет полутонов и не видно выражения глаз, от того лица кажутся преувеличенно суровыми.

Всякий раз, глядя на них, я пытался вспомнить, кого мне напоминают эти лица. И однажды, совершая крещение, прочитав в одной из молитв: «новоизбранного воина Христа Бога нашего», понял:
– Вот оно: «воины»!
Точно-точно, мужественные самоотверженные лица воинов–крестоносцев. Кто защищая мир от зла, встаёт на молитву не только о своих, пока ещё неразумных чадах и домочадцах, но и «о всех и за вся».

И даже ритмика песнопений великого повечерия напоминает ритм движения отряда на марше. Вслушаешься:

- Господи сил, с нами буди,
иного бо разве Тебе,
Помощника в скорбех не имамы,
Господи сил,
помилуй нас….

 

И будто видишь: идёт отряд, идёт, преодолевая множество духовных преград, но он идёт и сохраняет строй. Эти люди соединены между собой невидимыми связями, и хотя эти связи невидимы, разорвать их невозможно. Отряд можно разгромить, физически уничтожить, но нельзя заставить их повернуть назад, это выше всяких человеческих усилий...

 
На клиросе начинается чтение псалмов, а я в алтаре готовлюсь слушать чтецов и одновременно следить за текстом по богослужебной книге. В этот момент слышу приглушённый голос моей алтарницы:
- Батюшка, вас просят выйти, говорят, очень нужно.

Выхожу и, направляясь к месту исповеди, ищу глазами того, кто меня вызвал. Никого не вижу, только ребёнок, девочка лет восьми–девяти. Подхожу, осматриваюсь, и вдруг слышу детский голосок:
- Батюшка, это я тебя позвала.
 
В тусклом свете дежурного освещения я и рассмотрел её, маленькую девочку, одетую в старое, видавшее виды зимнее пальтишко со свалявшимся искусственным воротником.
- Дитя моё, зачем я тебе понадобился?
 
Девочка еле слышно, буквально шепотом:
- Батюшка, я тебя попросить хочу: дай моей мамке по лбу кадилом.
Я не понимаю её, и переспрашиваю. А ребёнок вновь повторяет:
- Батюшка, пожалуйста, дай моей мамке по лбу кадилом.
– Детонька, что ты такое говоришь?! Зачем мы станем бить твою маму, да ещё по голове кадилом?
– А чтобы не пила больше!
- Эх, девочка, если бы всё было так просто, я только бы этим и занимался. Специально бы ходил по посёлку и всем нерадивым родителям по их лбам - кадилом, и с левой руки, и с правой. Только не поможет это, малышка, к сожалению.
– Меня соседский Ванька научил тебя попросить, у них мамка тоже, говорит, раньше пила, а теперь не пьёт.
 
Видя, что я не соглашаюсь, девочка раскрывает кулачёк и протягивает мне скомканную купюру в десять рублей и почти кричит:
Батюшка, дай моей мамке по лбу кадилом!
 
И этот крик прозвучал таким диссонансом с общим настроение молитвенной тишины, царящей в храме, что все, кто были рядом, невольно вздрогнули и повернулись в нашу сторону. Дитя кричала, но не плакала, видимо, все слёзы ею уже были выплаканы, и слезам она теперь предпочитала решительные действия.
 
И было понятно, что если не полюбовно, то другими способами она всё равно заставит батюшку выполнить просимое. Просто нужно заказать ему требу. Ребёнок знает: деньги – это великая сила...

 
Одна из наших прихожанок, успокаивая ребёнка, взяла её за руку и, о чём-то говоря с ней, повела из храма. Уходя, девочка не плакала, зато слышу кто-то захлюпал носом у меня за спиной. Оборачиваюсь, так и есть, Марь Иванна.

– Сил никаких нет, батюшка, как детей жалко. У нас как раз накануне в семье алкоголиков сгорели двое ребятишек, братик и сестричка, трёх и полутора лет. Буквально дня за два до трагедии к ним приходили из органов соцопеки, просили отдать детей в детский дом. Не согласились.

Мне их соседи потом рассказывали, как мать погибших детей, утешала плачущего мужа:
- Да, не переживай ты так, Серёга. Сейчас квартиру отремонтируем, батюшку позовём, он всё освятит, а потом мы с тобой новых ребят наделаем!

 
Мария Ивановна, тяжело переживающая гибель детей, став свидетелем нашего разговора с девочкой, не выдержала и заплакала. Пожилой уже человек, всю жизнь промучилась с мужем алкоголиком, и, несмотря ни на что, вырастила замечательных детей. И дети, и внуки - люди порядочные, уважительные, одна беда – в храм никто не ходит. Придти поработать, или деньгами помочь это, пожалуйста, а вот так, чтобы о душе подумать, - никак. Вот и молится старый человек за всю свою большую семью, ни одной службы не пропустит, только возраст уже берёт своё, и сил у неё всё меньше и меньше.

 
Служба идёт своим чередом. Продолжается размеренное чтение псалмов, пронзительный детский крик, взорвавший было эту тишину, давно уже растворился в пространстве храма и угас, а у меня всё не выходит из ума эта девочка с её нелепой просьбой.

Представишь, как живёт маленький человечек, что ест, что пьёт, а главное, что она видит в своём доме, - не по себе становится. Задумаешься, а может, и ей было бы лучше в детском доме?

 
Каждый год к нам приходят ребята детдомовцы, вернее их приводит отец Алексий, он служит в соседнем с нами городе и частенько бывает в тамошнем детском доме. Дети, в сопровождении взрослых, и с рюкзаками за спиной идут к нам через лес. Наш храм у них - конечная цель путешествия. Мы рассказываем им о храме и поим чаем в трапезной, а потом они идут в лес, разводят костёр и жарят на огне сосиски.

Помню, когда в первый раз к нам привели детдомовцев, то на вопрос, сколько у меня минут, чтобы рассказать им о храме, отец Алексий показал мне три пальца.
– Да, ты что, отче!? Вы к нам только шли два часа, и всё это ради трёх минут?

Батюшка не спорит, он только улыбается и пожимает плечами. Смотри, мол, сам. Я хотел рассказать детям и о храме, и о людях, которые его строили, но как не пытался делать это интересно, - действительно, минуты через 3-4 меня уже почти никто не слушал.

Их внимания хватает только на три минуты. Почему, ведь точно такие же дети, что и остальные?

 
Я и сам раньше бывал в детдоме. И, знаете, никто из ребят, как это обычно показывают в фильмах, не бросался ко мне с криком:
- Ты мой папа! Дети, как дети, пробегают мимо и тобою совершенно не интересуются, это только малышня лет пяти норовит повиснуть у тебя на ноге, что эти котята.

Недавно знакомая учительница, работающая с детдомовцами, рассказывала:
– У меня в пятом классе мальчик, Володя. О чём ни спросишь, ничего не понимает. И ведь неглупый ребёнок, должен понимать, а он ни в какую. Я уж и так с ним, и этак, наконец, не выдержала и повысила голос, можно сказать, накричала на него. А он заплакал и кричит мне в ответ:
- Анна Петровна, вот, вы меня всё учить пытаетесь, а я вас не понимаю. Меня, чтобы я понимал, бить нужно! Родители били, и вы бейте, тогда получится.

И ещё, по её словам, несмотря на то, что воспитанники детдомов почти никогда не остаются в одиночестве, внутренне они очень одиноки. Рвутся связи с родными, и даже, если в одном и том же доме живут брат с сестрой, то по прошествии времени они относятся друг к другу, словно чужие. Может, из-за этого и статистика такая, что только один из десяти детдомовцев потом выживает в нашем обществе, а остальные в него так и не вписываются.

Выходит, чтобы вырастить человека, одной только заботы, чтобы его накормить - недостаточно. Хотя, скажу со всей ответственностью, люди, которые работают в детских домах, самые замечательные люди из тех, с кем мне доводилось встречаться.

Чтобы там работать, детей нужно любить беззаветно.
По-другому не выйдет. Но даже такая любовь не спасает, нужно что-то большее.

У нас в детдоме работает наша прихожанка, она же и снабжает нас Новыми Заветами и даже полными текстами Библии. К ним нередко заезжают иностранные миссионеры, привозят помощь: ну, там, рапсовое масло, разный секонд хенд и, как правило, каждому ребёнку вручают книжку Священного Писания. Книги раздадут и широко улыбаясь, фотографируются на фоне детей, «ч-и-и-з, детки. Аллилуууя»!

А на следующий день наша прихожанка собирает по мусорным контейнерам эти книги и приносит их в храм.

 
Отец Алексий пытается подобрать к ребятам свой особый ключик, и в походы с ними ходит, и фильмы вместе смотрят. Приходит со своими общинниками даже просто поиграть с детьми.

 
Слышу, на клиросе запели:

- С нами Бог, разумейте языцы и покаряйтеся, яко с нами Бог!

 
Чудные песнопения. Они и торжественны и радостны одновременно. Поёшь и проникаешься уверенностью, что Бог, действительно, с нами, а если Он с нами, то кто против нас?

 
Нужно будет найти мамку этой девочки, обязательно...

И тут же перед глазами возникает картинка, как я встречаюсь с этой женщиной и бью её кадилом по лбу. Тьфу ты, глупость какая. И на самом деле, глупость часто бывает какой-то очень прилипчивой...

 
Отец Алексий - худощавый высокого роста человек с густой бородой и необыкновенно добрыми глазами. У него прекрасная речь, правильная и логически выстроенная. Так говорят математики и вообще учёные, привыкшие доказывать свои теоремы, даже в разговорах с обычными людьми. Мой друг действительно человек учёный, у нас в стране он работал в лаборатории известного нобелевского лауреата. Сам, будучи профессором одного из немецких университетов, оставив преподавание, вернулся в Россию, чтобы принять священный сан.

Однажды, когда он в очередной раз привёл к нам детдомовскую детвору и те гоняли вокруг храма, я спросил его:
- Слушай, отче, а оно тебе всё это надо?

Он не понял и посмотрел на меня вопросительно.

– Я говорю, и тебе надо было оставить спокойную жизнь в сытой благополучной Германии и возвращаться к нам сюда в нашу неустроенность? Ты сорвал уже с насиженного места собственных детей и ринулся в неопределённость, ведь ты же не представлял, как тебя здесь встретят, и куда потом направят.

Батюшка как-то виновато, словно извиняясь, развёл руками.

– Слушай, может ты проштрафился там, у себя в Германии, и тебя попросили из университета?

В ответ он только смеётся. Ему и в правду, нечего сказать. Как объяснить что заставило его, уже состоявшегося учёного, вдруг после сорока лет в корне изменить свою жизнь и стать священником. Жить на два дома, постоянно мотаясь между нами и Москвой. Я, и не только я, нередко видели его спящим в машине, на обочине нашего ни днём, ни ночью неумолкающего шоссе...

 
А что? Может, и удастся отцу Алексию вложить в этих детей что-то большее, что даст им силы выжить.

- Живущие во стране и сени смертней, свет возсияет на вы. Яко с нами Бог!

 

С другой стороны, не отправь сейчас эту девчушку в детдом, глядишь, года через четыре придётся везти её прямиком в колонию.

У нас, кстати, есть и такая вблизи. Мы, вообще, в этом отношении народ счастливый, у нас есть всё:
  • от детской колонии для девочек,
  • до зоны на полторы тысячи мужиков
  • и крытой тюрьмы для больных туберкулёзом.

 

Когда отец Алексий узнал про колонию, то очень заинтересовался и спрашивал меня, бывал ли я там раньше.

 
Конечно, бывал, правда, давно, ещё в советские годы. Завод, где я тогда работал, шефствовал над этой колонией. Однажды, помню, иду по заводоуправлению, а мне навстречу наш "профсоюз" (профорг, профсозный организатор). Уже было прошёл мимо, потом оборачивается и кричит:

- Слушай ка, Саша, а ведь ты у нас комсомолец, верно?
Я утвердительно кивнул головой.
– Тут вот какое дело, ваш комсомольский вожак в отпуске, поэтому завтра предлагаю тебе поехать со мной в детскую колонию. Не волнуйся, в рабочее время, а с твоим начальством я договорюсь.

 
На другой день нас, в числе прочих шефов, водили по жилым корпусам, показали школу, а потом повели в столовую. Мы сели за столик, который стоял в таком месте, откуда было видно всё остальное помещение. В этот момент в столовую стали заходить девочки. И что мне тогда бросилось в глаза, так это то, что про многих девчонок можно было сказать, что они были не просто упитанные, а какие-то раскормленные. У некоторых свисали двойные подбородки, комки жира выпирали по бокам и на животах. За столом нас обслуживали стремительные, но такие же перекормленные девочки-подростки. Все они выглядели значительно старше своих лет, и больше походили не на девочек, а на дородных колхозниц из советских фильмов тридцатых годов. Прежде чем сесть за стол, я по привычке решил пойти вымыть руки, и в проходе случайно столкнулся с одной из девушек. И у меня осталось ощущение, что столкнулся не с человеком, а с подушкой.

За обедом я поинтересовался у их директора, почему его воспитанницы такие толстые?

– Видите ли, наше учреждение специально было создано перед проведением в Москве Олимпийских игр. Тогда из столицы в массовом порядке стали вывозить малолетних бродяжек, попрошаек, проституток. Помню, какими их к нам сюда привозили. Жалкими голодными оборванцами, потом их ряды пополнились малолетними преступниками из провинции, но и они выглядели не лучше. Тогда я решил, что нужно детей приводить в божеский вид, и велел на каждый приём пищи выдавать им по восемь кусков хлеба. Пускай едят, а тех, кто отказывался, наказывать. Мол, люди честным трудом этот хлеб вырастили, а ты, малолетняя воровка, их труд презираешь!? Так вы сейчас на них полюбуйтесь, - с видимым чувством удовлетворения воскликнул директор. Уже за первые месяцы пребывания у нас они набирают до восьми кило веса, а некоторые так и до десяти. Мы регулярно их взвешиваем, дети показывают отличные привесы.

Снова в ту же колонию я попал осенью того же года. Начальство поручило мне представлять наш завод на каком-то торжественном мероприятии.

В то время, когда гости входили на территорию колонии, девчонки на плацу оттачивали построение и прохождение в строю торжественным маршем. Одеты они были в одинаковые трёхцветные пуховики, покрытые скользким синтетическим материалом. Сам пуховик был зелёного цвета с белыми рукавами, а по спине и груди шла широкая горизонтальная полоса коричневого цвета. Подростки маршировали, а поскольку рукава у пуховиков были жёсткими, то и руки у них в локтях не сгибались. Они шли и пели песню времён гражданской войны:

«По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд, что бы с боем взять Приморье…»

.

Только пели они явно не «с боем», а «с горя взять Приморье…». Сперва я думал, что ослышался, но нет, при повторном проходе снова звучало «с горя». Тогда мне было смешно, а сейчас-то я понимаю, что дети вовсе не пытались хохмить. Наверняка, они искренне считали, что если что-то и нужно было «брать», так это только «с горя». С горя и голодухи соглашались быть заброшенными в форточку, с горя выходили «подрабатывать» к шоферам на трассу. С горя пробирался ребёнок на ферму воровать у животных из кормушек комбикорм, - не на продажу, для еды, - сам в одном деле видел.

А что такое «Приморье», наверняка никто из них толком и не знал, может ресторан какой. Как сейчас вижу этот строй перекормленных детей в длиннополых трёхцветных пуховиках, делающих их похожими на личинки майских жуков, нелепо машущих руками, и орущих во всю глотку бодрую революционную песню. И на общем фоне этого счастливого сытого детства, как недоразумение, вкрапления худеньких личиков недавно поступивших.

 

- Господи сил, с нами буди, инаго бо разве Тебе Помощника в скорбех не имамы…

 

Поёт клирос, наш боевой походный марш, молящиеся подпевают. Вдруг слышу кто-то рядом со мной:
- Господи сил, что с нами будет?

Думаю: - Это кто это у нас тут панику наводит?
Ну, так и есть:
- Ты, что это Марь Иванна песнопение извращаешь, откуда такие панические нотки?
– Ой, батюшка, прости, я старая всю жизнь так пела. Как подумаю о своих детках, кто будет за них молиться, мои–то силы уж на исходе, что с ними будет?
– Не унывай, Ивановна, материнская молитва и за гробом достанет, а Господь, Он милостив.

 
Поёт клирос, поёт молящийся народ, приглушенный свет горящих свечей выхватывает из темноты лица дорогих мне людей, молодых и старых, детей, мужчин и женщин. Я знаю их и верю им, а они точно так же доверяются мне. Мы стоим на тех же плитах, на которых поколениями стояли наши предшественники.

И в тоже время, словно единый отряд крестоносцев, мы идём через время и пространство к той радостной цели, к которой призвал нас Христос. Наш путь не усыпан розами, шипов на нём куда как больше, но, несмотря на терния, мы движемся к звёздам.

– Господи сил, с нами буди, инаго бо разве Тебе Помощника в скорбех не имамы…

 

Идёт отряд, но что это? Кто-то это там у нас отстаёт, сбился с ноги? Не отставать, шире шаг! Ну, я так и знал! Марь Иванна, ну, что же ты, голубушка? А ты давай "через не могу"… пожалуйста...

 
P.S. А та девчушка мамку сама в церковь привела, и даже уже под исповедь с ней подходила. Что из этого получится? Ещё не знаю. Но это я вам так, между нами, по секрету рассказал.

Священник Александр Дьяченко

 
PPS   Я пока читала плакала, а вот в какой-то момент я так искренне порадовалась, за Вас лично!

Я много лет работала руководителем компьютерного кружка в лагере, и у нас был обязательно отряд из детского дома (ДД), и я пережила крики "мама", когда детка несется к тебе и обнимает тебя, чужую тетю, а ты еще студентка, стоишь и не знаешь что делать, а потом рыдаешь ночи на пролет, потому что жалко и прямо усыновил бы из всех, но еще больше я радовалась тому как Вы описали детдом и его сотрудников, просто потому что есть у нас такие ЛЮДИ, такие ПЕДАГОГИ, что не перевелись они у нас!

Потому что у меня совершенно другие впечатления от ДД и его сотрудниц. И мне очень радостно, что Вы таких ЛЮДЕЙ повстречали, потому что я из полсотни детдомовских воспитателей с уважением могу вспомнить только одну женщину, остальных вообще вспоминать не охота...

А деток конечно надо отдавать на усыновление или опекунство, у меня приятельница воспитывает двоих - герой просто! Взяла первую девочку еще студенткой, через года два - мальчика, многие родными детками так не занимаются - как она приемными. Дай Бог что бы у нее и свои были!

Очень жаль что у нас детишек забирают только по большущей безнадеге бездетные пары. Сколько с друзьями не обсуждали, - бояться все, - наследственности, генов...
Плохого воспитания не бояться, а генов бояться, особенно мужики!
Не готовы наши люди к такому...

Священник Александр Дьяченко:

Конечно, наверняка, это так и есть, но мне действительно везёт на хороших людей больше, чем на плохих. А тему эту горькую - не исчерпать...

 
PPPS   ДД не хотят отдавать детей. Им это не выгодно...
А в одиночестве и с малой зарплатой вообще нереально даже подступиться к опеке...

 
Posted on Jun. 12th, 2010 - alex-the-priest.livejournal.com/33100.html