Чувство было таким потрясающе явственным, сильным, что я помню, подумал с изумлением и восторгом: вот оно – Небесное Царствие!

 

Больше, чем можно представить

Священник Дмитрий Шишкин

Преподобный Сергий Радонежский

Иногда говорят: вы, мол, батюшка уж слишком много о себе говорите.
На самом деле я стараюсь говорить не о себе,
а о Господе, которого посчастливилось встретить в жизни.
И как же об этом молчать?! Ведь большей радости нет!

 
В юности, когда я только ещё начинал приходить к вере, меня всё занимал вопрос. Ну хорошо, Царство Небесное… А что там будут люди делать? Чем они будут заниматься, чем будет наполнена их реальная жизнь, ведь Царство Небесное – это не абстракция какая-то, а реальность, хоть и высшего, неземного порядка…

И я всё не мог себе это представить, как ни старался, и загробная жизнь, даже жизнь праведников, каюсь, представлялась мне пресной и скучной. Да и не один я, подозреваю, так думал.

Примерно в то же время «юношеских исканий» попались мне стихи известного поэта Серебряного века – Саши Чёрного. Есть у него такие строки, обращённые к Богу… просьба о посмертной участи:

И вот тогда, молю беззвучно,
Дай мне исчезнуть в черной мгле,—
В раю мне будет очень скучно,
А ад я видел на земле.

Думается, поэт, как это часто бывает, стал выразителем мыслей и чувств многих и многих его современников. Да и не только его современников, и не один он…

 
Сейчас уже маленько поутихли баталии вокруг «главного» романа Булгакова «Мастер и Маргарита», а в своё время (и тоже примерно тогда же – во время «юношеских вопросов») выдвигалось множество толкований и вариантов осмыслений этого действительно великого произведения.

Я безумно любил, да и сейчас люблю, хоть и не «безумно» уже, Михаила Булгакова. Я буквально упивался, зачитывался им, забравшись с ногами в кресло и теряя представление о пространстве и времени.

Но, вот странное дело, никогда я «Мастера и Маргариту» не воспринимал как лучший булгаковский роман. Самый «ищущий», «мятежный», может быть, даже самый важный для писателя – да! – но не лучший, это уж точно.

В личном рейтинге булгаковской прозы я несомненную фору всегда давал «Белой гвардии». Вот это, в моём понимании, – действительно вершина Булгаковской прозы.

А «Мастер и Маргарита»

Булгаков, несомненно, был человек верующий, но не сохранивший церковность. Это очень важно понять. Он родился и вырос в семье профессора Киевской Духовной Академии, был воспитан во «внешних» традициях православия, но отец рано умер и, может быть, в силу своей исключительной занятости, не успел привить Михаилу живую, искреннюю и вместе с тем церковную веру.

Может быть, отчасти из-за этого, отчасти из-за тех многочисленных сугубо внешне-церковных соблазнов, которые мы видим и сейчас, Булгаков отошёл от Церкви. Но вера в нём осталась – только своя, особенная, и он пытался эту веру оформить в какие-то индивидуальные, «самобытные» черты, в черты «личной религии».

Вот эта попытка в высшей степени трагическая, но и искренняя, определяет, как мне кажется, суть романа.

Так вот, красной линией – и, кажется, именно от лица Булгакова, – прорисована в романе всё же тема усталости, непонимания содержания, сути духовной жизни, того, что именуется Царствием Небесным.

Известный приговор: «Он не заслужил свет, он заслужил покой» – Булгаков выносит себе сам, как ответ на глубинные запросы души, ответ на свою веру, на свою сокровенную просьбу.

Но просьба эта не следствие самоуничижения и осознания собственного недостоинства, а именно следствие того, что Мастер так и не познал при жизни, не уловил святую нить живой любви к Богу, живого и пламенного устремления к Нему.

Мастер, как и многие его современники, не утратившие веры, но мятущиеся от собственной сложности и гордости, так и не сумел довериться Богу с детской непосредственностью и простотой. Не прозрел уже здесь, в земной жизни, отсветы того, что «не видело око»…

Размышления Булгакова о добре и зле, о Боге и дьяволе предельно, до крайности честны и серьёзны, и роман – это, несомненно, попытка самому разобраться во всём и расставить точки над «i».

Но вот в этом именно и состоит главная мука – в невозможности своим умом, пусть даже гениальным, познать истину, готовую открыться только в Церкви и только для «нищих духом».

Словом, я так понял, что не один я мучился непониманием: в чём же именно состоит суть духовной жизни, к чему нам нужно стремиться и чего ожидать «там». И как многие, и не только писатели, но и «рядовые обыватели» вроде меня, не мог, как ни старался, представить себе загробную участь праведников.

 
Между тем наступили в моей жизни времена столь тяжкие в духовном, нравственном отношении, что я однажды удрал, именно удрал в Оптину Пустынь. Там я стал жить, трудиться по мере сил, бывать на службах… Словом, «оттаивать» потихоньку душой.

И вот – я очень хорошо помню этот момент, хоть и не смогу его, конечно, описать как надо – я шёл из скита в монастырь через осенний лес. Купола сияли на солнце, осыпалась листва, небо сквозило в кронах дубов и вдруг…

Я помню, что остановился поражённый неведомым чувством. Я вдруг стал совершенно, абсолютно счастлив. Счастьем надмирным, иным, которое и сейчас не могу описать и объяснить.

У меня не было ничего, что принято считать причиной или спутником счастья в привычном смысле. Во внешней жизни моей всё было по-прежнему тревожно и неопределённо, но в душе… Я знал, понимаете – не верил или догадывался, а именно знал! – что Бог есть и не где-нибудь «там», а именно здесь и сейчас, и Он любит меня и никогда, никогда не оставит!

Это чувство было таким потрясающе явственным, сильным, что я помню, подумал с изумлением и восторгом: вот оно – Небесное Царствие!.. Его невозможно понять и объяснить, но оно есть, оно реальнее, чем всё, что мы называем реальностью!

Я жил в тот момент жизнью настолько полной и радостной, небывалой и светлой, что ничто в этом мире не может даже приблизительно сравниться с ней. Я только понимал, что «та», иная жизнь настолько превосходит все наши представления о ней, что нет никакого смысла даже пытаться себе её понять и представить. Эта жизнь бесконечно полна и разнообразна, возвышенна и прекрасна, но мы в силу своей грубости совершенно утратили само представление об этом разнообразии и красоте.

И нужно искать эту жизнь, искать всем сердцем, всей душой, всем помышлением, потому что она того несомненно стоит.

И ещё я понял, что значит видеть Бога. Я понимаю, что это звучит дерзко, но тогда – тихим осенним днём на монастырской тропе в 22 года – я думал и чувствовал именно так.

И хоть я никого не видел чувственным образом, но Бог был везде, и со мной тоже, и это было реальнее, чем всё, что можно видеть «своими глазами». Это был потрясающий и невероятный опыт души, опыт, который невозможно заменить никакими дефинициями и правилами.

И ещё я понял, что этот опыт открыт всегда, для всех и каждого, но принимаем мы его только тогда, когда готовы по-настоящему смириться. Не только понудить себя, но смириться по-настоящему, довериться, предаться без остатка, всей душой Богу в Его Церкви…

Да, я понимаю, что мой опыт – это только частный случай. Но с тех самых пор я никогда не задавался вопросом: как оно будет – «там»? И если мне бывает плохо, и я снова «не понимаю» что такое Небесное Царствие, я, по крайней мере, знаю, что не понимаю я именно оттого, что омрачился опять, изменился сам, стал иным, и никакими потугами мне прежнее понимание не вернуть…

Но когда становится совсем худо и душа вопиет о помощи – всегда неожиданно приходит Господь! И всё пропадает тогда: суета, мятежность и смута и остаётся только горькая, но и светлая боль о своих грехах…

Светлая, потому что в ней всегда бывает прощение Того, Кто любит нас больше, чем можно себе представить!

Священник Дмитрий Шишкин

Читайте еще воспоминания отца Димитрия об Оптиной Пустыни и о его встречах там с новомомученником Ферапонтом ниже.

 
28 октября, 2011 • Священник Дмитрий Шишкин • Больше, чем можно представитьpravmir.ru/bolshe-chem-mozhno-predstavit

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента (снимите галку в квадратике, если это не нужно)

 

Как хорошо, что Ты есть!

Священник Димитрий Шишкин

Иногда на вопрос о вере человек отвечает: «Да я хотел бы верить, но…» – и тут наступает замешательство, пауза. Человек подыскивает оправдание своему неверию, так что можно подумать, что вера – это что-то, что не зависит от нашего желания. Вот хочется человеку верить, да не можется. Ну что тут поделаешь… на нет, как известно, и суда нет.

Но, оказывается, есть суд на это «нет», и даже именно говорит Господь, что, «кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16: 16). Это очень важные слова для понимания того, что такое вера. Оказывается, она зависит от нашего желания, от нашей свободной воли. Иначе отсутствие веры никак не могло бы вменяться человеку в грех.

Больше того, можно сказать, что вера в Бога – это высшее проявление человеческой свободы, потому что заставить верить не могут никакие самые дивные чудеса, и примеров тому более чем достаточно и в истории, и в современности. Если человек не хочет верить, если ему не нужна Истина, он са́мому невероятному событию найдет пусть не слишком глубокое, но прагматическое, рассудочное объяснение. Просто потому, что ему так хочется.

Человек же, ищущий доказательства существования Божиего, изначально занимает безвыходную позицию. Он пытается измерить Бога категориями ограниченного рассудка. Но любое доказательство – вещь ненадежная, зыбкая, именно если нет веры, потому что на одни доказательства всегда можно найти противоположные им и такие же убедительные. Всегда! Так что все равно человек должен будет выбирать, во что ему верить… Даже ученые пришли к мнению, что по поводу любого предмета возможны как минимум две взаимоисключающие теории, равно оправданные и с точки зрения «чистой логики», и с точки зрения опыта. То есть это значит, что в этом мире ничего нельзя доказать с абсолютной точностью, и в конечном итоге все будет зависеть от желания человека взглянуть на то или иное событие или явление так или иначе.

Вера теснейшим образом связана с нашей свободой, с тем, чего мы по-настоящему хотим, и если наша свободная воля устремлена к добру, то мы обязательно придем к осознанию реальности добра, придем к вере в Бога.

Но что же нужно делать, чтобы начать верить?

Слово «делать» здесь ключевое. Когда ученики попросили Господа умножить в них веру, Христос неожиданно рассказал притчу о слуге, который, даже исполнив все необходимое, должен считать себя «рабом неключимым» (Лк. 17: 10).

Из этой притчи можно сделать два важных вывода.

Первый: вера человека заключается в его делах, больше того – в словах и помышлениях, согласных с Божией правдой. От такого настроя, от стремления жить по-божески и зарождается, возрастает в человеке правая вера. Нашим же современникам зачастую кажется, что, наоборот, сначала должно возникнуть в душе какое-то особое чувство, называемое верой, а затем уже жизнь начинает меняться в соответствии с этим чувством. Но ждать этого «чувства веры» можно до конца своих дней. Нужно именно действовать, и главное – начать в повседневной своей жизни, везде: дома, на улице, на работе – руководствоваться в своем поведении Евангелием. Не «естественными» движениями души и тела, омраченных грехом, а именно Евангелием. Такое поведение точно не покажется легким и принесет немало сюрпризов, но главное – обязательно откроет человеку путь веры, а это и есть начало пути к Богу, потому что «без веры угодить Богу невозможно», как говорит Писание (Евр. 11: 6).

Второй важный вывод – это то, что как бы ни был старателен человек в исполнении Божиих заповедей, он не «зарабатывает себе дивиденды», а только делает то, к чему призван, то есть живет нормальной, человеческой жизнью и не более того. Это тоже важно понять, потому что иногда человеку кажется, что, веря в Бога, он делает Творцу «одолжение». Нелепое заблуждение. Господь не нуждается в нас – это мы нуждаемся в Нем, и нуждаемся до крайности, и нужда эта до поры до времени бывает незаметна (пока наши житейские дела идут неплохо), но как только начинаются в жизни человека серьезные проблемы, как легко человек оказывается совершенно беспомощен перед скорбными обстоятельствами. Так что лучше не дожидаться этого опыта крайней своей беспомощности, а просто поверить Господу, рекшему: «Без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15: 5), и прислушиваться чутко к Его мнению о цели нашей жизни и путях ее достижения.

И еще: никогда не следует смущаться помыслами сомнения.

Вера до конца наших дней обречена соседствовать с сомнением, и до конца дней мы сознательно должны с этим духом сомнения в себе бороться, выбирая веру… поступки веры. Больше того, неверие часто развивается в душе человека именно вследствие… неправильной веры.

Объяснюсь.

С одной стороны, из-за ложных, искаженных представлений о вере человек не принимает веру истинную. Атеизм, безбожие начинается именно там, где человек доверяет своим или чужим «представлениям» о Боге, о душе, о вечности. Представления эти в конечном итоге оказываются настолько грубы и примитивны, что человек отказывается от них, не понимая, что к познанию истины он даже еще и не приступал.

Истинная вера – это откровение Божие, воспринятое смиренной душой в Церкви.

Вообще для правильной духовной жизни важна не только вера в Бога как необходимый фундамент, но и доверие всему, что составляет содержание церковной жизни. Очень многое непонятно, но мы не можем проверить – истина это или нет, если не доверимся, если опытно не пройдем путь во-церковления. Это доверие помогает нам правильно организовать духовную жизнь и приводит в конце концов к познанию Истины.

Один убежденный материалист как-то рассказывал мне, почему он не верит в Бога. И он этого своего бога, в которого он не верит, описал достаточно полно. Я слушал его и все маялся, не мог понять, кого мне этот бог напоминает, и наконец понял – Карла Маркса. Вот такой парадокс. Честное слово! Бородатый… суровый… умный, непререкаемый авторитет, с аналитическими морщинами на высоком лбу – но это «придуманный» бог атеистов, а не наш, христианский Бог.

Наша вера вообще не есть какое-то самоубеждение, но напротив – отказ от всего придуманного ради действительной жизни и действительной истины.

Но, с другой стороны, существует еще и бес, дух неверия, который пытается внушить, навязать себя человеку. Этот дух не просто активен, но напорист, агрессивен даже – и в чем же? В требовании веры в него! Получается парадоксальная на первый взгляд вещь. Приходится исповедовать (пусть даже внутренне, потому что молитва – это всегда исповедь) отвержение, неприятие этого духа, чтобы затем засвидетельствовать свою веру в Бога.

Иногда это приходится делать с усилием и даже с усилием крайним, потому что как бы туман неверия окутывает плотно душу. Это и есть действие духа неверия, и мы должны ему с гневом и решимостью противиться. Здесь не место для размышлений и углублений в свои переживания, потому что ими действие этого духа не упраздняется, а усугубляется. В такие моменты нужно сознательно и твердо проявить свое «безумие» ради Христа, просто довериться Богу безо всяких аргументов и доказательств. Сказать: «Господи, я верю только Тебе!»

Для возрастания в вере совершенно необходимы искушения. И чем сильнее они, тем более надо благодарить Господа уже только за то одно, что Он по неизреченной Своей милости дает нам возможность развиваться, расти, преодолевая всевозможные испытания, и в конце концов приносить духовные плоды во славу Его Пресвятого Имени!

Вера немыслима без терпения, но не какого-то временного, как компромисс, а терпения безусловного – несмотря ни на что.

 
Моя любимая история в этом смысле – рассказ о подвижнике, который достиг крайнего изнеможения в пустынной жизни и укреплял себя надеждой на скорый переход в жизнь иную. И вот бесы, смекнув, каково его состояние, решили ввергнуть отшельника в отчаяние.
– Ты думаешь, что тебе осталось немного?! – воскликнули они. – А знаешь ли ты, что Богом тебе определено пребывать в этой пустыне еще 30 лет?!
Бесы думали, что они сразили этим «откровением» подвижника. Но не тут-то было.
– Да? – воскликнул воин Христов. – А я-то думал прожить здесь еще лет 50!
И бесы, посрамленные его решимостью и терпением, исчезли.

Вера – это добрая воля, стремящаяся к своему Создателю, и ответом на проявления этой воли, на постоянство в добре бывает духовное познание Бога. Не рассудочное, а именно духовное, которое дарует Господь «взыскивающим Его» с терпением и усердием. И только тогда человек, забывая себя, может воскликнуть в неизреченной и несомненной радости:
– Господи, как хорошо, что Ты есть!
И эта радость не сравнима ни с чем!

Священник Димитрий Шишкин

2011-11-29 Денис:
Я, когда был еще атеистом, и вот появилась необходимость в существовании Бога, а веры не было, задумался над тем, как эту веру обрести. Ну никак усилием воли она не возникала, были лишь какие-то неясные и непродолжительные вспышки после чтения Достоевского и Евангелия. И вот очень хорошо помню, что пришло мне в голову, что об этом можно попросить Бога, в которого я не верю. Попросить именно не доказательств существования, а саму веру. И вот, что интересно, вера не возникла вдруг, но постепенно выросла, действительно, как из незначительного зерна в росток, может быть и не очень ветвистый, но под которым я периодически укрываюсь от внешних воздействий :)
Спаси вас Господь!

 
24 ноября 2011 года - pravoslavie.ru/put/50066.htm

 

Инок Ферапонт, новомученик оптинский

Священник Дмитрий Шишкин

 

На вечерней службе я с каждением обхожу храм и вдруг за стеклом свечного ящика вижу книгу. На ее обложке изображение оптинских новомучеников: иеромонаха Василия, иноков Ферапонта и Трофима. Я им кажу благоговейно, а в памяти – оптинская сторожка, внимательный, молчаливый послушник и «исповедующийся» ему – мальчишка растерянный, больная душа…
Когда же это было? Кажется, тысячу лет назад. Но вот – повеяло, дохнуло родным, позабытым и времени нет. Только вечность живая, сокровенная до срока и неизменная…

* * *

Был переломный, трудный момент в жизни моей семьи. Брата всё более затягивала трясина, из которой – я знал – не многим удаётся выбраться. И хотя я сам, что называется, «баловался» наркотиками, но всё зарекался: сам брошу и брату смогу помочь. Однако самонадеянность моя неизменно терпела крах, и раз за разом я всё глубже погружался в болото греховной жизни…

Однажды, почти случайно, я увидел по телевизору отрывок передачи про Оптину Пустынь. Позже я узнал, что это было интервью с ныне покойным игуменом Феодором. Ничего особенного он, вроде бы, не рассказывал, но меня поразила та неподдельная, чистая радость, которой светилось его лицо. Не знаю почему, но это произвело на меня сильное впечатление. Я сидел у экрана, затаив дыхание, и чувствовал, что в жизни моей случилось то самое НАСТОЯЩЕЕ, которое я искал всегда, с самого детства. Под впечатлением увиденного я решил во что бы то ни стало побывать в Оптиной пустыни.

Но время прошло, эмоции улеглись, и я никуда не поехал, безпечно полагая, что жизнь моя устроится как-нибудь сама по себе.

Однако к лету 1992-го года тучи над нашей семьей сгустились и прозвучали первые раскаты приближающейся грозы. Агрономический талант брата нашел применение в производстве наркотического сырья такого качества, что им немедленно заинтересовались бандиты, которых тогда было великое множество. Начались угрозы, безцеремонные вторжения, «наезды», повергающие всех нас в состояние гнетущей, возрастающей с каждым днем безысходности. Казалось, вот-вот разразится ужасная катастрофа…

В один из таких дней я, употребив «запрещенный продукт», приготовился уже погрузиться в привычно-бредовый мир, как вдруг перед моим внутренним взором предстала… икона Божьей Матери с Предвечным Младенцем на руках. Это не была галлюцинация или плод расстроенного воображения, но именно мгновенное и полное отрезвление, совершенно неожиданное для меня и тем более потрясающее.
 
Икона была деревянная, без оклада и я успел рассмотреть и запомнить ее основные черты. А в следующий миг сердце мое как бы рухнуло перед нахлынувшей благодатной волной, и я неожиданно для себя разрыдался в болезненном и горьком безсилии. Я как будто предстал перед Светом во всем своем непотребстве, и мне хотелось остаться со Светом, но за спиной стоял мир, и я знал, что никак не могу с этим миром справиться.
 
Случай этот, опять же, произвел на меня сильное впечатление и подействовал вот каким образом: Все последнее время я мучительно выбирал свой путь. Меня манил и увлекал Восток с его очарованием, тайной, мечтой, но и Россия стояла перед глазами – такая расхлябанная и убогая, но РОДНАЯ и от этого уж никак не возможно было отделаться. В отчаянии я пытался соединить все в одно, но в результате чуть не свихнулся и лишь осознал с безпощадной очевидностью, что выбора мне не избежать.
 
Явление иконы Божьей Матери – покровительницы Руси – я воспринял, как ясное указание на то, что путь мой лежит в отечественной – ПРАВОСЛАВНОЙ традиции. Так в душе совершился перелом, сказавшийся на всей моей последующей жизни.

Прошло еще немного времени, наступил сентябрь и вот однажды вечером, после тягостной сцены, о которой я сейчас не буду рассказывать, решимость моя созрела. В маленький рюкзак я собрал всё самое необходимое, купил на утро билет и как был – в летней одежде, – не задумываясь о сроках, отправился в Оптину Пустынь.

 
Россия встретила меня по-осеннему сурово. Дул холодный, пронизывающий ветер; пускался по временам дождик, но не надолго. Свинцовые тучи проносились низко, меняя свои очертания, расползаясь, как ветхая холстина, но и тогда проглядывала не небесная синева, а унылая серая стынь.

Автобус разболтанный, гремящий всеми составами, остановился посреди трассы, прошипел неисправной пневматикой и выпустил меня на обочину. Ни указателя, ни намека на то, что где-то поблизости одна из прославленных обителей России. Выручили старушки, сошедшие с автобуса вместе со мной. Согбенные, сухонькие, постукивая дробно своими посошками, они гурьбой зашагали бойко… и я уже знал – куда.

Кругом сосны, настоящий корабельный лес. Стройные, прямые стволы устремлены вверх и там – высоко шумит, не переставая на ветру, зеленый прибой. Земля - и не земля даже, а сплошной песок, и оттого, что нет грязи кажется, что сухо даже в сырую погоду. Сухо и чисто.

Ну, вот и монастырь! Ворота в неприступной, точно крепостной, стене распахнуты настежь. Я, сотворив молитву, осенил себя крестным знамением, поклонился и… – с Богом! – шагнул на монастырский двор…

И первое, что я увидел – это идущий в мою сторону от храма, облаченный во все черное – монах. В руке у него были длинные шерстяные четки, которые он перебирал неспешно, по-видимому молясь. Голова его была как-то склонена вбок, а от всей фигуры веяло отрешенностью и глубоким покоем.

Я пошел навстречу. Мне хотелось расспросить монаха о том, как мне устроиться, но он не замечал ничего вокруг и конечно прошел бы мимо, если бы я не обратился к нему с довольно нелепым вопросом – первым, который пришел мне в голову:
- Простите, Вы монах? – спросил я.

Он остановился, посмотрел на меня внимательно и спокойно, и ответил с едва заметной добродушной улыбкой:
- Нет, я послушник.

Он был в низко надвинутой на глаза черной скуфье. Лицо его широкое, щедро осыпанное веснушками, было обрамлено рыжей густой бородой. Глаза – я это помню отчетливо, – были светлые; может быть серые или даже голубые и смотрели с проникновенной, глубокой серьезностью. Вообще, с первой встречи меня поразила в нем одна особенность: он мог во время разговора смотреть собеседнику прямо в глаза, и это ничуть не смущало, потому что во взгляде его чувствовалось искреннее сострадание и любовь. Говорил он неторопливо и сдержанно, но в то же время с располагающей простотой. Вряд ли он был старше меня более чем на пять лет (позже я узнал, что ошибся ровно на десять лет. Это только подтверждает старую истину: люди духовной жизни часто выглядят моложе своего «земного» возраста), но от самой его внешности веяло какой-то суровой древностью, словно он успел уже насквозь пропитаться вековым монастырским духом.

Я приступил к обычным для путника расспросам, но вскоре беседа наша приобрела такой задушевный характер, что я, увлекшись, неожиданно высказал своему случайному собеседнику все самое больное и жгучее, что было у меня на сердце.

Он слушал внимательно, не перебивая, потом посмотрел на часы и объяснил, что мне следует дождаться коменданта паломнического общежития, но поскольку тот появится только вечером, то пока… И послушник пригласил меня обогреться в предвратной сторожевой каморке, где он, по-видимому нес послушание. Надо ли и говорить, что у меня к тому времени зуб на зуб не попадал от холода.

Здесь, в дальней комнате, заваленной какими-то чемоданами, посылками и тюками мы продолжили нашу беседу. Кстати, позже я узнал, что по инструкции Володя (так звали послушника) ни в коем случае не должен был меня запускать в сторожку, где хранились ценные вещи и документы паломников. Но вот ведь в чем дело: не всегда инструкции, даже самые выверенные и точные, совпадают с велением живого, боголюбивого сердца. И здесь, забегая вперед, я хотел бы сказать о том, что в поведении Ферапонта (такое имя получил Владимир в постриге) меня подкупало, прежде всего, полное отсутствие нарочитости. Он говорил и действовал действительно от избытка сердца, которое, вместе с тем, умел как бы и сдерживать. Однако, эффект от этой сдержанности получался обратный: душа покорялась богатству сокровенной, глубинной жизни, незримой и от того еще более притягательной и явной.

Удивительно то, что будучи знакомы с Владимиром всего полчаса, мы сошлись в сердечной беседе о самом сокровенном монашеском делании – об «умном делании» Иисусовой молитвы.

И вот что странно – то горение сердца, ту особенную пламенную любовь к молитве, которые переполняли меня тогда, я ищу и не могу обрести до сих пор. Может быть, это была та «Благодать призывающая», которая дается новоначальным, что бы они знали потом – чего искать, и не отчаивались в трудные минуты жизни?..
 
После нашей беседы – очень искренней и простой – мне было странно узнать, что Ферапонт слывёт в монастыре молчуном, нелюдимым и замкнутым человеком. Но если он и казался таким, то по сути своей был не молчуном, а безмолвником; убегал человеческого общения, – но только потому, что не желал лишиться общения с Богом; замыкался, – но не «в себе», а в клети сердца, чтобы обрести то Царствие Божие, которое мы все должны искать прежде всего на свете.

Что рассказывал Володя о себе в ту нашу первую встречу? Насколько я понял, путь его в монастырь был не легким. Об этом свидетельствовало даже то, что на руке его были наколки (в то время их не делали все подряд, как сейчас), но тем более удивительно было слышать речь, наблюдать за поведением, в котором ничуть не проступали черты минувшей мятежности. Все было просто, открыто в нем, не смотря на сдержанность, и исполнено какого-то особого, духовного мужества. Именно эти качества его: мужество и простота – запомнились мне, прежде всего, а так же пронзительная устремленность к Богу

Помню, со слов Владимира, что он увлекался «в миру» восточными единоборствами и даже достиг в этом деле значительных результатов. Это не раз вспоминалось мне после его мученической кончины. Может быть, он мог хоть что-нибудь предпринять для своей защиты, ну, хоть попробовать?.. Не предпринял… И вот именно в этом проявилось, я думаю, в высшей степени то самое мужество, о котором я говорил.

Поразило меня и другое обстоятельство, свидетельствующее о решимости Владимира. Когда один из старцев Троице-Сергиевой Лавры благословил его отправиться в Оптину Пустынь, Владимир не только исполнил послушание, но за два последующих года пребывания в монастыре ни разу не отлучился из него, даже по необходимости, скажем, в соседний Козельск, как это делали многие. Позже мы даже спорили с ним по этому поводу. Я с тоской о Крыме говорил, что в Оптиной хорошо зажигать свечу веры с тем, чтобы потом нести ее свет в родные края. Володя же был решительно со мной не согласен и с удивительной для меня твердостью ответил так: «Оптина – мой дом. Я отсюда никуда не уйду!» А ведь он был тогда всего лишь послушником и можно только догадываться, как тяжело было ему противостоять соблазнам мира, который он так внезапно оставил.

К примеру, девушка, с которой его связывали глубокие и серьезные чувства, шокированная его поступком, приезжала несколько раз в монастырь с мольбою о возвращении в мир. И страшно подумать, что должен был испытывать этот крепкий, здоровый мужчина, какой должна была быть его вера, чтобы устоять в своем непреклонном намерении, послужить всей жизнью Единому Богу!..

Когда я пытаюсь понять, почему мы так легко нашли с ним общий язык, – мне кажется, что Владимир угадал во мне ту напряженную, больную мятежность души, которая была когда-то свойственна и ему. Он видел мое душевное состояние и пытался поддержать, как мог, зная, что именно мне необходимо в этот решающий, трудный момент жизни…

 
Из сторожки я отправился в центральный – Введенский храм, и здесь меня ждала нечаянная радость. Справа от алтаря я обнаружил большую деревянную икону без оклада, в которой, несомненно, узнал Ту, что явилась мне дома!

Направляясь после вечерней службы в паломническую трапезную, я издали увидел Володю, который стоял возле сторожки, и, как оказалось, поджидал меня. В руках у него была теплая кофта и книга «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу». Как я ни отнекивался, но он настоял на том, чтобы я принял эти вещи в дар. Впрочем, надо ли говорить, что кофта была как нельзя более кстати, а книга об «умном делании» явилась прямым продолжением нашего недавнего разговора.

Так началась моя Оптинская жизнь…

 
До самого праздника Покрова, когда уже лежал снег, кофта Владимира оставалась единственной моей теплой вещью. Стояли уже морозы градусов до десяти, и я не скажу, чтобы совсем не мерз, но холод как-то не проникал внутрь: я его чувствовал кожей, но не более того. Наконец, отец Никон, бывший тогда просфорником, рассердился на меня: «Зима на дворе, что ты ходишь в одной кофте! Хватит юродствовать».
Я объяснил, что «юродствование» мое вынужденное, и тогда батюшка подыскал для меня старенький ватник, в котором я и проходил до самой весны.

С Владимиром я теперь встречался редко, и больше мы с ним не беседовали так обстоятельно, как в первый раз. Я стал трудиться на «послушаниях», в свободное время вытачивая вручную шарики для четок из привезенных с Крыма можжевеловых и кипарисовых веточек. Это кропотливое и трудное занятие преследовало несколько целей. Во-первых, я действительно хотел сделать себе четки и взять благословение молиться по ним. Во-вторых, во время работы я пытался приучать себя к Иисусовой молитве и, наконец, – навыкал в терпении, которое я, как я понимал, для всякого человека весьма и весьма полезно.

Первые свои четки я хотел непременно успеть освятить на праздник Крестовоздвижения. И вот уже идет праздничная служба, а я у себя в общежитии тороплюсь закончить работу. Прилаживаю крест, «голгофу» и бегу из скита в монастырь, чтобы успеть передать через послушника свои четки в алтарь для освящения.

На проходной, в окошке вижу Владимира.
– Смотри, – говорю, – сделал четки, иду освящать!
- А ну покажи. – Владимир рассматривает внимательно, крутит неторопливо четки в руках, а я про себя думаю: Ну, давай же… скорее.
Наконец, он возвращает мне четки и говорит:
- Да, хорошая работа… Только крест у тебя «вверх ногами» подвешен. Так не пойдет.
- Как так?!
- А вот так, – и он объясняет мне, как правильно должен крепиться крест: – как рукоять у меча. Ведь четки – это меч духовный

Словом, я хоть и огорченный, но благодарный Владимиру за совет, отправился переделывать свою работу с той мыслью, что в праздник, конечно, лучше стоять на службе, чем суетиться по какому бы то ни было «благочестивому» поводу.

 
На Покров в монастыре постригали в иноки трех послушников. От келаря паломнической трапезной отца Феодосия я узнал, что среди них был и Владимир, которого с наречением нового имени стали звать Ферапонтом.

Встретил я его вскоре после этого события на монастырском дворе. Все было понятно без слов и вместо обычных в таких случаях поздравлений, мы просто обнялись крепко, по-братски. Это был миг ни с чем несравнимой радости, торжества какой-то особенной, высшей Правды, не нуждавшейся в доказательствах и объяснениях, и я буду помнить этот миг всю свою жизнь!

Почему-то во всех книгах, посвященных оптинским новомученикам, дату пострига инока Ферапонта переносят в 1991-й год. Но я могу засвидетельствовать, что случилось это именно в 1992-м году и никак не раньше.

После того, как Владимир стал отцом Ферапонтом, он стал еще более молчалив, собран и строг. Теперь он редко смотрел в глаза, всё больше под ноги – в землю. Я понимал, что он непрестанно творит молитву и все же, когда он раз или два не ответил на мое приветствие – скорее всего не желая «рассеиваться» и рассчитывая на понимание, – это, каюсь, задело мое самолюбие. Мне кажется, он страдал в этот период от того, что вынужден был подчиняться неизбежным душевным правилам общежития. Душевное уже было ему в муку. Он хотел духовного, и это было очевидно… Жаль только, что я тогда – осознавая умом, – не был готов принять это сердцем.

Между тем, случилось мне откопать несколько старинных крестов из Пафнутиевского колодца Оптиной Пустыни. История этого колодца такова. Он был заброшен при советской власти и летом 1992-го года приведен в порядок. Причем, в то время как его чистили экскаватором, оказалось, что в иле скопилось безчисленное множество крестов, образков и монет, брошенных в колодец паломниками за всю историю существования монастыря. Ил вывозили «КАМАЗами» в поле и сваливали в одном месте, а потом все желающие просеивали ил и горстями уносили домой все, что сумели найти.

Я услышал всю эту историю уже зимой, когда ажиотаж давно схлынул. Нашелся «старожил», который показал мне место, где был высыпан ил и, помолившись, мы откопали за несколько часов два образочка, пять или шесть старинных крестов и несколько монет.

Я знал, что у отца Ферапонта хранится целая коллекция «пафнутиевских» крестов и потому, когда у одного крестика отломалось ушко, я решил обратиться к иноку за помощью. В северо-западной угловой башне у него было оборудовано что-то вроде крохотной мастерской, и я попросил его припаять ушко. Он согласился.

Прошла неделя, другая,… а крестик всё оставался у инока Ферапонта. Я дал себе зарок не напоминать ему об этом, и всё же в душе у меня копошилось неприятное чувство. Я не поддавался ему, но всё же, присутствие его в известной мере отравляло существование.

Наконец, однажды, выходя из храма, я встретился с отцом Ферапонтом, который молча протянул мне завернутый в бумажку крест. Мне стало как-то грустно и совестно за свои суетные, мелочные переживания, а главное из-за того, что они не дают общаться с братом Ферапонтом по-прежнему сердечно и просто. В то же время я понимал, что по сути ничего не изменилось, что находящие искушения временны и нужно только уметь их перетерпеть, возлагая всё упование на Бога…

 
После Рождества неожиданно началось повальное выселение паломников. Объяснялось это намечающимся ремонтом скитского храма Льва Катанского, в котором располагалось паломническое общежитие. Настало время и мне отправляться домой.

Быстро были собраны нехитрые пожитки, получено в канцелярии рекомендательное письмо, деньги на дорогу…Вечер 12-го января был сырой и тихий. Наступившая оттепель скрадывала белизну снегов, и тьма вокруг казалась безпробудной и давней. Тарахтел, прогревая на холостых оборотах двигатель, грузовичок, который должен был отвести нас в Козельск на станцию. Была минута – и я почти побежал прощаться с Ферапонтом, но потом вдруг осекся; мне подумалось: а кто я такой – друг, брат? Да не монах даже… И я остался. Не побежал… А вскоре уже покачивался, подпрыгивал на ухабах наш грузовичок и я с щемящей, светлой тоской смотрел на удаляющиеся во тьму, ставшие такими родными огоньки Оптиной Пустыни…

Успеется ещё… – думал я – Увидимся непременно. Увидимся. Вот только когда?..

Священник Димитрий Шишкин

Читайте ещё из воспоминаний батюшки Дмитрия Шишкина об Оптиной Пустыни: "Я шёл из скита в монастырь через осенний лес"...

16 сентября 2008 • Священник Дмитрий Шишкин • Инок Ферапонтpravmir.ru/inok-ferapont • Церковь > Люди Церкви > Праведники > Инок Ферапонт

А имеет ли право батюшки в СМИ сообщать, что был наркоманом?
Если такой человек и может стать священником, то после очень солидной епитимьи...

 
Вообще это чудо, когда наркоман исцеляется, ведь это не происходит в светских лечебницах!
А о делах Божиих нужно рассказывать (тайну же царёву хранить подобает).

Священник Сергий Бельков, почти 20 лет занимающийся реабилитацией наркоманов (через созданный им центр реабилитации под Питером прошло несколько сотен наркоманов) свидетельствует:

Если говорить сухим языком статистики, то около 80 процентов этих людей находятся в состоянии стойкой ремиссии. Не все они стали постоянными прихожанами того или иного храма, но, так или иначе, все при Церкви, кто ближе, кто дальше.

Владимир Григорян: Я слышал от петербургского врача Николая Федоровича Жаркова о жалобах светских наркологов. Они утверждают, что наркомания, алкоголизм вообще не поддаются лечению.

священник Сергий Бельков: Правильно говорят:

Излечение невозможно.
А исцеление возможно, потому что исцеляет Бог.

Имеет. Потому что наркоманом был не он. А тот парень, который потом покаялся.

и вообще знак равенства тут невозможен. Большинство сильнопьющих людей бросают спокойно и живут себе 20 лет не употребляя. Не все конечно. А наркоманы все не могут без медицинской и Божией помощи освободиться от этой зависимости

 

Бывших алкоголиков не бывает. Алкоголики бывают пьющие или не пьющие

 

- Мы знаем, что у вас в храме всегда много трудников, некоторые из них наркоманы, алкоголики. Одни приходят, другие уходят, кому-то удаётся отойти от пагубной болезни… Как сегодня обстоят дела у ваших «пациентов»?

Священник Александр Захаров - Вы знаете, я пришёл к решению - одновременно больше одного наркомана в приход не брать (трудником). Понял, что, кроме благих намерений и желания помочь этим людям, нужны и компетентные специалисты: врачи, психологи. Если этого нет, то, к сожалению, всё заканчивается плохо. Сейчас так: один побыл, исправился, уехал. На его место приехал другой, и так далее. А если их появляется двое или трое, то находишься как на пороховом бочке - в любой момент жди беды…

С алкоголиками проще. Я их насквозь вижу. Может быть потому, что я сам в прошлом алкоголик, сам окунался в это болото, поэтому изнутри понимаю их психологию…

- Но ведь это было давно, в молодости, до прихода к Богу!..

Священник Александр Захаров - А бывших алкоголиков не бывает! Алкоголики бывают пьющие или не пьющие. Я - алкоголик непьющий...

Отец Дмитрий! Вообще то мне кажется странным сочетание не сочетаемого.
Не считаю великими Льва Толстого, Достоевского, Гоголя и Булгакова. На мой взгляд они России принесли гораздо больше вреда чем пользы.
Прочел Вашу статью под названием "За каждую пядь семьи".
Согласен со всеми Вашими выводами.

Но что делать то будем?

Россию как спасать будем?

Странные вы люди ПРАВОСЛАВНЫЕ. С одной стороны вы как бы и люди,
а с другой стороны вы как бы ЖЕЛЕЗНЫЕ ДРОВОСЕКИ ОБУРЕВАЕМЫЕ СТРАСТЬЮ ВЫСШЕЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ,
а с третьей стороны вы как бы СОСРЕДОТОЧИЕ СПЕСИ И САМОМНЕНИЯ.

Но у меня к Вам лично есть масса вопросов НЕ ТРИВИАЛЬНЫХ.

Понимаю что НЕ ИМЕЮ ПРАВА ОТНИМАТЬ ВАШЕ ДРАГОЦЕННОЕ ВРЕМЯ, а сколько страждущих в это же время будет нуждаться в Ваших молитвах и в Вашей духовной помощи, а тут вдруг я со своими глупостями и соблазнами, но так велик СОБЛАЗН пообщаться с ЖИВЫМ ДУМАЮЩИМ ЧЕЛОВЕКОМ.
Стихи надеюсь не пишете?

Александр

Добрый вечер, Александр!

Представьте себе, стишки я-таки пописываю, хоть и слабенькие и редко, но бывает. Например такие:

Муха лапы потирает,
Дождь прошел и не вернулся.
Скоро осень, осень знает –
Я боюсь, что я проснулся.
 
Это больше чем разлука,
Это - встреча с неизбежным,
Неразгаданная мука
Остающегося прежним.
 
Ближний свет настольной лампы,
Дальний свет ночного неба.
Муха потирает лапы,
Спать пора, усну, а мне бы…

 
Не знаю даже, могу ли я Вам быть чем-то полезен.
Но если есть желание общаться - пожалуйста, всегда рад.

Да хранит Вас Господь!
Священник Димитрий