Откуда они берутся, стукачи-предатели? Как же мне тогда жить среди вас? Рассказ «Трудный вопрос» священника Александра Дьяченко

 

Трудный вопрос

 


Я стукачей понимаю. Они ведь и мне испытание. В зоне, помню, сколько лет бил, а когда ко Христу обернулся – будто несчастье их видеть стал, горе их, отчаяние.
Они ведь сами себя кончеными считают, дескать, "нет нам прощения".
И не ищут уже Того, Кто может простить...
И нисколько их не увеличилось. Сидел я и при Советской власти и при нынешней.
И у нас сидел, и в ближнем зарубежье, и заграницей. Примерно одно и тоже.
В общем, бросьте: соотношение профессиональных стукачей и "отрицательно настроенных" во все времена приблизительно одинаковое...
alex_the_priest: Согласен.
Ко Христу способен придти любой человек, из самого глубокого греховного болота подняться...
Не берусь спорить с вами в столь незнакомой для меня теме, здесь нужен опыт...
Сын нашей прихожанки, со слов которой я и пишу, в общей сложности с небольшим перерывом отсидел уже 13 лет и всегда был доволен жизнью и людьми, его окружающими.
Но именно сейчас в его словах зазвучали панические настроения.
Порок на его глазах стал внезапно разрастаться и принял угрожающие размеры.
Ужасает безпринципность современного человека, его готовность на подлость.
И всё это на фоне увеличивающегося числа храмов, воскресных школ и т.д.
Иерей Александр Дьяченко

Зэки - Рассказ «Трудный вопрос» священника Александра Дьяченко

 

Есть у меня приятель, грузин, живёт у нас здесь же, в посёлке. Он из числа тех беженцев, что во время грузино-абхазской войны в начале девяностых вынужден был уехать из Абхазии. Человек по натуре своей порядочный и необыкновенно трудолюбивый. Любит он поговорить со мной на разные исторические темы. Чувствуется, болит его душа о родине. Оно и понятно.

Так вот однажды из его уст я услышал такие слова:

– Батюшка, ты знаешь, что я интересуюсь историей Кавказа, историей Грузии, читаю много. И вот никак не могу понять, почему так происходит, я сейчас говорю о моём народе. Вот, сколько веков, грузины существуют как государство, и всегда такая тяжёлая борьба за независимость. Всё время стоим на грани выживания. Читаешь в хрониках, в таком-то году, наконец, грузины побеждают врага, порой даже многочисленного, ну, кажется, ещё немного и Грузия свободна.
 
Но, в самый ответственный момент, из числа самих же грузин находится человек, который указывает врагу тайную тропинку в горах, ведущую в тыл к своим же, или открывает ворота в осаждённом городе, или что-то ещё, но всё в том же духе. Всякий раз предательство, и не могу понять, почему с нами так происходит, в чём корни этого явления, откуда они берутся, предатели?

 

Да, вопрос непростой. Однажды сидим с моим другом Сергеем у него на даче, кофе пьём, а было это, наверное, в самом начале нового XXI века. Сергей только-только вышел на пенсию. Человек всю свою жизнь отдал внешней разведке, его послушаешь, где он только не был, полмира объездил. Многое видел, не раз работал на грани, порой бывало по-настоящему страшно.

Но самым тяжёлым временем считает начало девяностых. Время развала Советского Союза. Сколько бывших разведчиков перешло на сторону вчерашнего противника. Чтобы заслужить иудину копейку сдавали своих же сослуживцев, таких же сотрудников, с кем ещё вчера за одним столом хлеб ели. Страшнее всего было узнавать, что кто-то ещё из твоих товарищей становился на путь измены.

И ладно бы, если предателей там, на западе, уважали, осыпали бы благами, или хотя бы теми же деньгами. Так ведь нет же. Из них выуживали информацию, а потом селили в каком-нибудь провинциальном городке, давали копеечную пенсию и обрекали на забвение и одиночество. Один на один с твоей совестью и твоей подлостью. Предателей-то никто не уважает...

 
Как-то я спросил его:
– Серёжа, тебя в твоей работе нравственный момент не смущал? Ведь, это мы про своих говорим: «разведчик», а для чужих, ты «шпион».
– Я всегда считал, что служил своему Отечеству, и служил честно, мне нечего стыдиться. Но в моей работе, действительно, был один, как ты говоришь, узкий момент. Это вербовка агентов. Моя задача – найти и обезпечить источник информации. Были случаи, когда люди сами, из идейных соображений начинали нам помогать. Они отказывались от денег, и ты знаешь, к таким людям я даже испытывал уважение. Но таких было мало.

Чаще всего приходилось людей покупать, причём порой за удивительно маленькие деньги. Везде есть такая порода людей, предателей по натуре. А кто-то, бывает, попадает в долги, кому-то нужны деньги на учёбу, на лечение. У третьих, просто, необъяснимая жадность к деньгам, эти самые беспринципные. Приходилось общаться вот с такими людьми, и для меня это всегда было неприятным делом.

– Серёжа, а многие готовы подличать ради денег?
Он улыбается: – К счастью, единицы, а то бы я перестал верить в людей. Про своих бывших товарищей думаю, что стали они на путь предательства из-за того, что рухнул Союз, а они привыкли служить сильному хозяину, не Отечеству, а именно хозяину. А вообще, я думаю, предательство начинается с доносительства. А этот навык можно легко воспитать не только в отдельном человеке, но и в целом народе. Возьми тех же самых немцев во времена Гитлера. И никого это не будет смущать.

 
Мне самому вспоминается время службы в армии. Попал служить в специальную часть, где мы не столько бегали и маршировали, сколько учились осваивать новейшую военную технику. Понятное дело, что нас и до этого по десять раз проверяли и перепроверяли, но эти проверки продолжались и в течение всей службы. За нами следили соответствующие органы, ротные, взводные командиры, политработники. Короче, только ленивый не следил. С одной стороны это было оправдано, военный секрет, попавший в руки врага, может наделать много беды, особенно в военное время. Но методы, которыми действовали наши командиры, были порой отвратительными. Среди курсантов насаждалось наушничество и доносительство.

Я, вообще, заметил, что человек легко принимает навязанные ему условия игры. Если в нём развивать и поощрять низменные чувства, да ещё обставлять их высокими словами, то доносчик увлекается и даже гордиться этим начинает. А если пресечь подлость в самом её начале, то ей и не прорасти.

 

Помню, служил у нас командир учебной роты подполковник Мишин. Человек необычный на фоне остальных офицеров. В моё время он преподавал общевойсковые дисциплины, и учил нас облачаться в костюм химзащиты. Но, вообще, он был совершеннейшим прагматиком. Как-то, после очередной демонстрации костюма, он выдал нам приблизительно следующее: – Костюм этот для рыбалки хорош, особенно сапоги, но если случится рядом какой-нибудь ядерный взрыв, то ты, хоть десять таких костюмов на себя натяни, всё равно не поможет. Так что вот вам, бойцы, более насущная задача, – и достаёт пустую трехлитровую банку. – У вас два часа времени. Далеко не расходиться, и к концу сдадите мне банку с ягодами.

Любили мы его занятия. Часть наша располагалась в лесу, на месте бывшей ракетной точки. Грибов, ягод там было усыпано. Эту банку взвод собирал за пятнадцать минут, а потом гуляли по лесу, ели ягоды, по привычке собирали грибы и тоже отдавали подполковнику. Мы его уважали...

О Мишине ходил такой рассказ: как однажды, ещё, будучи командиром роты, он на утреннем построении вызывает из строя двух курсантов и объявляет:
– Сегодня утром, эти двое ваших товарищей пришли ко мне в кабинет и донесли на вас. Сегодня они совершили акт предательства, вроде и небольшой, но имеющий далеко идущие возможные последствия. Завтра эти двое уже предадут меня, а послезавтра они предадут Родину. Во избежание дальнейшего усугубления порока курсантам Иванову и Петрову объявляю по пять суток ареста. И в роте Мишина стукачей не было.

 
Зато в первой роте их было полно. Уже после того, как они ушли от нас, я был в наряде помощником дежурного по части, а дежурил взводный из той же роты. Вот он мне и говорит:
– Какая рота была: не рота, а чудо. 150 человек и из них 150 стукачей.

А я как раз из этой роты накануне земляка выручил, у него шинель пропала, а им нужно было уже на стажировку ехать, как раз в осень, так он у меня её попросил на время, потом, мол, заедешь, заберёшь. Я как услышал откровения взводного, так сразу и понял, не видеть мне больше моей шинели, раз он уже здесь подличал. Значит и там обманет. Так оно всё и вышло.

Однажды смотрю, идёт наш особист, капитан Лобков. Проходит мимо меня и чуть слышно произносит: – В четыре жду тебя в кабинете.

Визит к Лобкову ничего хорошего не предвещал. Когда я к нему пришёл, тот достаёт моё личное дело:
– Дьяченко, я смотрю, у тебя отец достойный человек, надеюсь, что и его сын нас не подведёт.
Я пообещал, что не подведу. Тогда он стал называть мне фамилии моих товарищей. Просил дать им характеристики. Я старался быть объективным, но характеристики дал на всех положительные, включая тех, кто мне и не был особенно симпатичен.
Капитан поморщился:
– Мне здесь не нужны твои панегирики, ты мне лучше конкретно расскажи: о чём шепчутся между собой курсант Иванов с курсантом Петровым?
– Так откуда же я знаю, о чём? Они же шепчутся.
– Плохо Дьяченко, нужно исправлять ситуацию. С сегодняшнего дня ты должен стать их другом, шептаться с ними, воздухом с ними одним дышать. А потом, об их разговорах мне докладывать.

И всё это офицер предлагал тогда ещё почти мальчику, выросшему на романтике «Трёх мушкетёров», которому сама мысль о предательстве была нестерпима.

 

– Дьяченко, а домой, наверно хочется съездить? Вот, будешь исправно выполнять мои поручения, съездишь, а нет, так до конца учёбы здесь в лесу и прокукуешь.

Не стал я становиться другом ни Петрову, ни Иванову. К капитану не ходил, а наоборот, стал его избегать. Идёшь по дорожке, а он тебе навстречу. А ты, вроде, как бы по делу спешишь и переходишь на другую сторону. Он всё прекрасно понимал, и однажды устроил мне разговор тет-а-тет. Меня неожиданно вне очереди, поставили в наряд в такое место, где я должен был находиться неотлучно. Вот здесь он ко мне и подошёл.

– Ну, что ты всё бегаешь от меня, Дьяченко? Не хочешь, значит, в отпуск ехать? Ладно, пускай другие едут.

И мне хватило наивности ответить этому человеку:
– А я выпускные на пятёрки сдам, и по закону поеду. У нас в учебке была такая договорённость, сдаёшь выпускные экзамены на отлично, едешь в отпуск. Особист мне даже ничего и отвечать не стал, просто повёл плечами, что наверно означало: «идиот», и пошёл.

Выпускные я действительно сдал блестяще, но перед объявлением оценки за последний экзамен, в учебный класс зашёл мой «злой гений». Потом нам зачитали результаты. И я услышал: курсант Дьяченко – «удовлетворительно». Так было обидно. Когда мы выходили из класса я увидел его. Лобков стоял и ждал. Потом подошёл ко мне и улыбнулся: что, мол, съездил в отпуск?

Служить было тяжело, и в первую очередь потому, что почти не было возможности пообщаться с кем-то, именно, что называется, по душам, а в армии это так важно. Любой собеседник мог оказаться потенциальным доносчиком. Точно так же, по этой же причине, мои товарищи опасались и меня. Мы не доверяли друг другу.

 

Всякий раз, когда кто-нибудь из ребят ехал в отпуск, мы, как правило, пользовались возможностью передать с отпускником письмо домой. Он доезжал до Москвы и опускал там корреспонденцию в цивильный ящик и таким образом наши послания миновали перлюстрацию. Обычно с такой оказией мы старались переслать фотографии. Их делали здесь тайком, поэтому фотки и изымали из писем при перлюстрации.

Один раз вот так передали письма с очередным отпускником, а он взял и отнёс их «куда надо». Многих потом наказали. Я тогда думал про того парня, что ребят заложил, зачем? Ведь всё равно второго отпуска не дадут, по привычке, наверно.

 
Однажды в этой самой первой роте, уже перед их выпуском произошёл случай, над которым можно и смеяться, а можно и заплакать. В роте было пять учебных взводов, и соответственно пять замкомвзводов. Во время службы, понятное дело, между ними случались какие-то трения, недоразумения, а уже скоро разъезжаться. Не хотелось им увозить обиду друг на друга. Вот и пришли они все вместе к старшине и предлагают:
– Старшина, всем нам скоро разставаться, надо как-то по-человечески проститься. Давай купим водочки и у тебя в каптёрке ночью посидим. Старшина поддержал и организовал стол. Посидели ребята, попросили друг у друга прощения, обнялись, расцеловались и довольные собой пошли отдыхать.

А наутро ротный строит подразделение и говорит: – Ну, что вы за люди такие?!

И рассказывает всей роте историю о том, как пятеро замкомвзводов решили перед отъездом помириться и хотя бы один раз за службу почувствовать себя боевыми товарищами. После того, как они уже разошлись по койкам и легли спать, то стала им каждому приходить в голову одна и та же мысль, что я-то вот, конечно, ничего ротному об этом ночном распитии не доложу, а ведь Иванов-то доложит, а уж Петров, так тот точно застучит. Пожалуй, нужно их опередить.

– И что вы думаете? Продолжает ротный, – все пятеро ваши командиры пришли ко мне ещё до подъёма, и каждый настучал на остальных. Ну вот, что вы за люди такие? Как же вы на гражданке жизнь продолжите?

 
Уже на стажировке в войсках, я служил в штабе одного из военных округов. Там и познакомился с одним солдатом взвода охраны. Этот взвод занимался охраной главных помещений штаба и непосредственно самого командования. Командиром взвода был прапорщик, который подчинялся непосредственно начальнику особого отдела, а тот парень, с которым я познакомился, был у него водителем. Смотрю, а он в пакет осторожно укладывает пустые бутылки из под водки.
– Ты чего это, – спрашиваю его, – бутылки сдавать собираешься?
– Нет, – отвечает. – На этой таре отпечатки пальчиков моего командира, вот я и рапорт по этому поводу уже подготовил.

И протягивает мне листок из тетрадки в клеточку, на котором было написано приблизительно следующее: такого-то числа прапорщик Иванов в рабочее время в служебном автомобиле совершил распитие двух бутылок водки, а потом проспал до вечера в этом же самом автомобиле. Порожние бутылки с отпечатками пальцев прапорщика Иванова к рапорту прилагаются.

Читаю и не понимаю: – Это что такое? Зачем?
– А в увольнение хочу сходить, – отвечает. – Начнёт артачиться, я ему рапорт и предъявлю, и бутылочки пустые, тоже предъявлю. Он никуда и не денется.

Мы с ним разговорились, и оказалось, что у них во взводе все солдаты имели такие "хитрые" блокнотики. В них они заносили компромат на всех остальных сослуживцев. Прямо по фамилиям, он мне показывал, и на прапорщика тоже. И вот, когда кому-нибудь нужно было о чём-нибудь попросить другого товарища, то он доставал свою книжечку, и сперва зачитывал ему весь собранный на него компромат. Если тому, как в карточной игре, не хватало козырей выдвинуть взаимные обвинения, то приходилось идти навстречу. Информация друг на друга могла и перепродаваться. Короче, жили они весело. Неудивительно, что и дедовщина у них во взводе была зверская, так они искренне друг друга ненавидели. Вот как можно людей оскотинить.

 

Когда в 1990-е эта эпоха уходила, я радовался, что вместе с ней уходит и то, что я всегда считал низким, недостойным свободного человека. Мы отрекались от тоталитарного прошлого, и наши дети будут расти совершенно другими людьми. Но только потом стал понимать, что для того, чтобы стать свободным, нужно стать личностью. А личность формируется в отношениях с Богом. Личность – это, прежде всего, понятие религиозное.

 

На днях подходит ко мне одна наша прихожанка, у неё сын сейчас отбывает срок в одной из исправительных колоний. Одно время пацан воевал в горячей точке. Видимо там его психика и повредилась. Сначала наркотики стал принимать, а, в конце концов, и человека убил. Сидит уже лет восемь. Мать его периодически навещает.

Рассказывает: – Меня мой Валерка спрашивает. Мать, что у вас там, на воле с людьми происходит? Кого вы к нам в зону присылаете? Откуда они такие берутся? Через одного не пойми, чем занимаются, всё друг дружку пасами лечат, мол, они экстрасенсы. Сектанты, что ли, какие? Фашисты появились. Один родную мать убил на «почве национальной нетерпимости». Она ему, видишь ли, сказала, что люди других национальностей тоже люди. Нет плохих национальностей, есть плохие люди. Не смог он этого вынести. Дочь стала за мать заступаться, так тот и сестру убил.

И самое главное, мать, я с таким ещё не сталкивался. Эти новопришедшие, вот смотришь на них, руки тебе готовы целовать, угодничают, шестерят, но как только что за тобой заметят или услышат, так и бегут тебя закладывать.
 
Раньше, и это ни для кого и не было секретом, в каждом отряде были свои осведомители. Их знали, и при них старались ничего лишнего не говорить, да и вообще, поменьше с ними общаться. А эти, никого не таятся. Они прямо таки ждут, когда ты в чём-нибудь проколешься, и наперегонки спешат донести. Уж и администрация не знает, что с ними делать. Слух идёт, хотят, мол, старосидящих от новопришедших отделить, настолько мы с ними разные!
 
Мать, а мне ведь через несколько лет на волю выходить. И ты знаешь, как подумаю, в кого вы за эти годы успеете превратиться, страшно становится. Как же мне тогда жить среди вас?

 

Иерей Александр Дьяченко

 

 


 
Из ОБСУЖДЕНИЙ:

 
> Ваш рассказ напомнил мне одну историю, произошедшую в не столь отдаленные времена с одним близким мне человеком. Тогда он еще только вступил на тернистый путь преподавателя в одном учебном заведении. Его непосредственный начальник как-то попросил посещать своих коллег и докладывать ему обо всем, что увидит и услышит. Наушничать тот не стал, в результате чего вскоре попал в немилость.
Вот тогда, наверное, у начальника и созрела мысль наказать строптивца, но на его беду все ученики "ослушника" сдавали экзамены очень хорошо, и в профессиональным плане к нему трудно было предъявить какие-либо претензии.
Тогда в ход пошло иное оружие - именно то, чему и посвящен этот пост: поползли слухи, что, дескать, преподаватель такой-то позорит славное имя нашего учебного заведения, и что он будто бы даже склоняет своих учениц... да, к тому самому - ужас!
Причем одним из таких распространителей сей сенсационной вести оказался коллега, человек весьма солидного возраста. Уж сам ли коллега решил взять на себя миссию разоблачителя, или действовал по научению - Бог ведает. Весьма вероятно, что взял на себя ту миссию, которую поручал прежде ныне опальному преподавателю.
Дело, к удовольствию, начальника, закончилось увольнением "разоблаченного развратителя". Уволенный, испытав на практике, что имел ввиду святой царственный псалмопевец под фразой "всяк человек - ложь", получил скорбный урок, который, думаю, запомнит на всю жизнь...

P.S. Спустя несколько месяцев после завершения той печальной истории, мне довелось случайно встретиться в центре Москвы с шефом того начальника, подписавшим приказ об увольнении. На вопрос за что был уволен преподаватель такой-то из подведомственного ему учебного заведения, шеф ответил, что не вникал в суть того дела, а просто подписал проект приказа, подготовленный все тем же начальником. Налицо полное равнодушие к судьбе молодого преподавателя...

Но все это было бы не так грустно, если бы история сия происходила в светском заведении. Но учебное заведение то было духовным, а начальник и шеф - люди, наделенные высокими санами. Да, люди остаются людьми с их грехами, слабостями и страстями вне зависимости от их званий и места действия, будь то военнослужащий или священнослужитель, водитель или преподаватель.
Нам, безусловно, хотелось бы, чтобы православные христиане были свободны от Иудина греха, чтобы духовные лица были образцом для пасомых, но видно время настало такое.

Что скажете, отец Александр? Трудно на нашей земле найти справедливость? Куда исчезает порядочность?

 
alex_the_priest: Да, особенно обидно, когда подлость совершается через человека облечённого в сан, да и даже просто называющего себя христианином. Не помню чьи это слова, но я присоединяюсь к ним, что для Церкви лучшее время - это время гонений. Страшно, когда служение превращается в работу, а священник смотрит на своих пасомых овечек как на предмет исключительно стрижки.

Одно успокаивает, мы не клерикалы, и знаем чётко:

Церковь не столько в высоких кабинетах,
сколько на приходах простых сельских и провинциальных городишек,
где трудится множество порядочных священников,
живущих одной жизнью со своей паствой.

А там, где есть что делить, обычно стараются делить на меньшее число едоков, что и произошло с вашим близким.

 
> Насчет стремления разделить пирог на меньшее число едоков, особенно в педагогической среде, - это конечно всё так. Тогда же был уволен и опытный педагог, проработавший там лет 10.

Но в данном случае, мне кажется, в большей степени сыграли интересы определенных людей, стремящихся к лидерству, подчас ничем не обоснованному, и устраняющих своих сильных конкурентов, не брезгуя подковерными методами. И воздействуя на начальство одним им и Богу ведомыми способами, ставят себя в привилегированное положение, приближенное к начальству, извлекая затем определенные выгоды.

А того солидного возраста преподавателя, упомянутого выше, на вид вполне благообразного и смиренного, часто вижу в храме: он поет еще и на клиросе по праздничным дням.

 
> Отец Александр, а как Вы смотрите на тех настоятелей, которые всем свои видом, словами и действиями утверждают: это мой храм, я здесь хозяин? Приведу достоверный пример:

одно духовное лицо высокого сана и положения как-то заметил старосте одного из только-только возрождающихся приходов, подотчетных ему, пытавшегося что-то предложить и объяснить, - что тот, конечно, может говорить, но отнимая не слишком много времени, ибо все равно он поступит так, как решит сам...
Впоследствии, пользуясь правами своего высокого положения, он постарался сделать все, чтобы обанкротить тот приход, воздействуя через церковную точку, за которую староста был ответственен. Делалось все тонко и умело, чувствовалась опытная рука. А внешне все выглядело вполне благопристойно: ну, заставил казначея передать всю денежную сумму в свой приход, ну, ограничил поступление товара на точку, ну, навел ревизионную комиссию, постоянно выискивающую "криминал". В конце концов приход остался в долгах перед поставщиками, путь устранения неугодного проторен, составлена соответствующая докладная. И все...
Никто даже не разбирался - прав ли был тот начальник, и виноват ли староста!
Подпись под указом поставлена, человек, старательно и самоотверженно выполнявший порученное ему дело - удален.
И кто заменил его?.. Правильно догадались: именно тот, кто и составлял докладную записку...

 

Когда я рассказывал своему духовнику-старцу эту историю, он только качал головой и повторял: или люди перестали бояться Бога, или они не верят в Него...
А с тех, кому много дано - и спросится больше...

Иисус Христос умывал ноги Своим ученикам:

"... кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою; и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом. Так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих" (Мф. 20.26-28).

 

Как контрастируют эти непреходящие слова Спасителя с современной деятельностью отдельных, не скажу всех, но многих служителей, смотрящих на доверенных ему овечек, как на подспорье и неодушевленный материал для осуществления своих грандиозных и гениальных планов, а на храм не как на Дом Божий, а как на свою личную вотчину с безгласными крепостными слугами.

Дай нам, Господь, терпения и помощи. Без Божией поддержки такие тяжкие моменты жизни невозможно преодолеть и найти опору. Верно говорят, что чем менее мы будем доверять людям, тем более верить Богу и надеяться на Него...
Скорбями человек приходит к Любви к своему Создателю и опирается на Его Любовь.

 
alex_the_priest: Я никогда не позволяю себе говорить "мой храм", а только "наш храм". Хозином в нём я себя никогда не чувствую, только работником, а хозяйка в нём Пресвятая. В Её честь и освящён храм...

Порой мы об этом забываем.

У мирянина есть критерий его духовной жизни - это то, как ты входишь в храм. Есть ли чувство благоговения, или нет?
Для священника - это то, как ты входишь в Царские врата.
И если этого чувства благоговения нет, то что-то с тобой уже не так, как должно быть - думай, где прокол.

Деньги - это важно, но не всеподавляюще, вопросы материальные должны "знать своё место" в церковных отношениях.

Всё, что делается в храме, делается для спасения человека.
Если чувствуешь, что в отношениях между людьми вторгаются третьи интересы, немедленно прекращай делать это дело, где появилось напряжённость, - иначе быть беде!

 
> Вот-вот, отец Александр. Деньги в храме - не главное. Но когда с приходом нового настоятеля их начали ставить во главу угла и Дом Божий стал превращаться в место выяснения отношений, - староста и решил прекратить это дело путем своего ухода с должности, хотя только недавно был переизбран на второй срок. Было очень жаль уходить из дорогого и полюбившегося храма, но и оставаться в нем ему было тяжко. Однако мудрый секретарь Патриархии не благословил старосту самовольно снимать свой крест и рекомендовал нести его до тех пор, пока это еще будет возможно. Так и произошло впоследствии...

alex_the_priest: Каждое время рождает своих героев. Всё зависит от ценностных ориентиров общества определённого периода времени...

 
>

alex_the_priest: "Страшно, когда служение превращается в работу, а священник смотрит на своих пасомых овечек как на предмет исключительно стрижки".

Но и такой священнник может приносить пользу искреннему верующему, так как Благодать протекает через него вне зависимости от его заслуг и морального облика...

 
 
Рассказ «Трудный вопрос» сельского батюшки отца Александра Дьяченко
Читайте также рассказы из книги священника Александра Дьяченко «Плачущий ангел» и другие рассказы батюшки
Прототип рассказа: жж священника Александра Дьяченко - 19.10.2009 - alex-the-priest.livejournal.com/24094.html

 

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в сети:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента

Бедных и богатых нещолжно быть!