На археологов, Саша, пускай учатся никчёмные люди, и мыкаются потом всю жизнь… - Рассказ «Старые вещи» отца Александра Дьяченко

 

«Старые вещи»

 

Ты меня любил, я знаю, - старик улыбнулся, - ты любишь «старые вещи»…
 
Иерей Александр Дьяченко

 
Russian Triple Cross - This precious early 19th century Orthodox cross tells the story of the Crucifixion with panels of the Blessed Virgin, St. Mary Magdalen, St. John and St. Longinus the Soldier on either side.  God the Father is shown above, with Jerusalem in the background and the lance and sponge by the Crucified Christ.  The sun and moon are depicted and the inscription reads:  "Lord, we bow before thy cross and we glorify thy resurrection"
Russian Triple Cross - This precious early 19th century Orthodox cross

 

Сколько себя помню, всегда в моей жизни присутствовал тревожный чемоданчик. Почему я называю его «тревожным»? Потому, что у отца, а он был человеком военным, чемоданчик именно так и назывался. Только мне, в отличие от папы, он был нужен, когда я уезжал в пионерский лагерь, и собирала мне его всякий раз моя мама, впрочем, как и папе.

Прошли годы, но мой детский чемоданчик сохранился, и потом, уже сам, будучи офицером, я использовал его по прямому назначению, в качестве «тревожного», укладывая в него вещи, согласно списку, утверждённого командиром части.

Всё это было очень давно, уже выросло новое поколение, а я вышел из возраста военнообязанного, но «тревожный» чемоданчик цел. Правда тот старый, давно уже пылится в подвале. Выкинуть всё рука не поднимается. Зато сейчас вместо него у меня старинный докторский саквояж.

Грешен, падок я на старые вещи, да и на всё, что связано со стариной. Берёшь древнюю монету, или какую-нибудь старинную вещицу, так даже что-то в душе трепетать начинает, сколько же людей её в руках держало, и как давно это было, подумать страшно. Никого из тех, кому эта вещь была дорога, уже и на свете нет, а память их прикосновений хранит дошедший до нас артефакт.

Одно время даже, на археолога хотел пойти учиться, но спасибо маме, вовремя остановила. Моя мама человек практичный, и сходу, отметая всю эту профессиональную романтику, всякий раз расставляет правильные ценностные приоритеты с точки зрения житейской целесообразности.

– На археологов, Саша, пускай учатся никчёмные люди, и мыкаются потом всю жизнь по общежитиям, с зарплатой в 95 рэ. Запомни, ты мужик, и твоя задача семью кормить, а не по раскопкам мотаться, и жене твоей будет нужен муж, а не глиняные черепки.

 
Такие саквояжи, как у меня, в своё время носили участковые врачи, ещё сам помню. Потом они исчезли. И только однажды, уже будучи взрослым, я видел старый потрудившийся саквояж в лавке у старьёвщика, а мой саквояжик совершенно новый. Просто он много – много лет за ненадобностью валялся в кладовке у моего тестя, а я, на правах близкого родственника, его выпросил. Тесть, расчувствовавшись, мне вдобавок ещё и плащ подарил. Плащ пятидесятых годов, в стиле макинтош, но смотрится, словно вчера пошили. Умели люди делать вещи.

 
Для приходского священника его тревожный чемоданчик, «тревожный» в полном смысле слова. Бывает, что на вызов бежать приходится не медля. Подрясник накинул, саквояж схватил, и вперёд.

Только без содержимого чемоданчик, сам по себе, ничто, куда важнее то, чем его наполняют. Для любого батюшки, главное орудие труда – это его кадило. Без него и чувствуешь себя как-то неуверенно, словно охотник без ружья. Кадило должно быть и лёгким, и одновременно красивым. Конечно, самое простое, пошёл в лавку и купил себе софринское - новое, блестящее. Только, по сравнению с теми старыми, это уже, как говорят немцы, эрзац-кадило. Что делать? Видеть-то я, конечно, в музеях видел те старые, ещё дореволюционные, - да где же его такое возьмёшь? И приходится брать, что дают. Блестело моё орудие, пока было новым, несколько дней, а потом, словно издеваясь надо мной, стало покрываться какими-то пятнами подло-зелёного цвета, и чтобы я уже с ним ни делал, как не пытался оттереть, но, в конце концов, пришлось смириться и отступить.

Ничего не поделаешь, китайский ширпотреб определяет стиль сегодняшний нашей жизни. Вот, и первое приобретение в храме – большая алюминиевая купель, красивая лёгкая, и всё бы хорошо, но заклёпки у неё, соединяющие саму купель с опорным основанием, выполнены почему-то из другого металла. И когда наливешь в неё воду, по всему баптистерию раздаётся такой треск, словно кто-то залёг в купели и строчит из пулемёта. А детки пугаются.

 
Тут, как-то, звонок, староста из соседнего прихода:
- Отче, я кое-что для тебя припасла, приезжай, не пожалеешь. Приезжаю, мне подают пакет, в нём свёрток. Разворачиваю, кадило. Да какое! Старинное белого металла, и в прекрасной сохранности. Мне оставалось его только почистить, да цепочки проревизировать. Это ведь только подумать, кадило из мельхиора, где бы я сегодня такое нашёл?
– А вы-то где его взяли? - спрашиваю Марьиванну.
- В земле, представляешь? Копали огород при церковном доме, и решили грядку на новое место перенести. И видать, раньше в том месте ещё никто не копал. Только на штык лопата углубилась, как тут же наткнулись на это кадило. Стали справки наводить, так старожилы говорят, будто батюшка, здешний, что в тридцатые годы служил, заранее прознал, когда его забирать станут, вот и прятал что мог. Может, если весь огород перекопать, то и чашу старинную найти можно.

Так появилось у меня в тревожном чемоданчике кадило, с которым служил мой далёкий собрат, замученный в каком-нибудь концлагере, а может и сразу же расстрелянный на полигоне в Бутово. В любом случае, он точно не вернулся, если так и осталось его кадило невостребованным в земле лежать. А мне с ним хорошо, возьмёшь его за колечки, и словно чувствуешь тепло того, кто молился с ним раньше. Непередаваемое чувство, будто ты эстафетную палочку, из рук святого получил, а это обязывает.

 
Долгое время я не мог найти подходящего требника, это книжка такая, в которой собраны самые употребляемые молебствия, совершаемые священником. Посетовал об этом Петру Михайловичу, моему хорошему приятелю. Месяц спустя он мне говорит:
- Ты давно у меня дома не был, заходи в гости, я тебе кое-чего покажу.
Мне и невдомёк, что он имеет в виду, о том нашем с ним разговоре я уж и забыл. Захожу к Михалычу, а он подаёт мне книжку небольшого формата. Оказалось требник, ещё времён Государя Александра Николаевича.
– Держи, подарок. Угодил?
Я тогда от радости, даже дар речи потерял, только и мог что отдельные звуки издавать.

- Угодил, Михалыч, такая вещь и в таком прекрасном состоянии, - знал старик, что люблю старинные вещи. На самом деле, до сих пор я хожу по домам именно с этим требником, он прекрасно вписывается в наше время, только колесницы тогда ещё не освящали, а зря, всегда надо делать поправку на технический прогресс. Я, вот, хоть и в деревне служу, а молитву на освящение космического корабля припас, на всякий случай.

Мой друг доволен. Где же он раздобыл такой раритет? Рассказывать не стал, улыбался только. Михалыч был моим другом, а поскольку он и годами ровнялся моему отцу, то я и относился к нему, как к отцу.

 
В своё время, еще будучи мирянином, приметил тогда его среди тех, кто молился в храме. Потом настоятель пригласил Михалыча помогать в алтаре, а поскольку я тоже периодически алтарничал, то мы с Петром Михайловичем так познакомились и сблизились. Он никогда не воспринимал нас и окружающий его мир с высоты своего возраста. Полный, небольшого роста, круглолицый, очень живой и подвижный, с неизменной заразительной улыбкой.

Потом уже, после моего рукоположения, Михалыч стал моим первым помощником. Особенно ловко у него получалось решать вопросы с администрацией, ему как участнику войны, все чиновничьи кабинеты были открыты, и мы вовсю пользовались его авторитетом.

Он сам никогда не унывал, и мне всегда советовал:
- Отец, Александр, ни в какой ситуации не отчаивайся, уповай на Христа и Пресвятую Богородицу, они-то уж точно в обиду не дадут. Поверь мне, я это наверняка знаю.

 
Михалыч родом с Западной Украины, когда их освободили в сорок четвёртом, он мальчишкой попал на фронт. Сперва воевал в Прибалтике, а в конце войны входил в Норвегию. Про прибалтов он мне ничего не рассказывал, зато удалось немного выпытать из него про норвежцев:
– Нет, норвежцы нас не любили, они никого не любили, ни нас, ни немцев. Да и кого любить, война, мы хоть от фашистов их освобождали, да сами на их землю пришли. Стрелять они в нас не стреляли, но, ты понимаешь, эти норвежские ребята и девочки очень ловко умели кидать ножики. Они кидали ножики в наших солдатиков и убивали, хотя мы их не обижали. Не знаю, как бы сложилась моя дальнейшая судьба, если бы меня тогда не арестовали.

Особист, который вёл допрос, по-моему, никак понять не мог, за что меня взяли. Он всё расспрашивал, мол, в чём же ты провинился, а я и сам, хоть убей, не соображу. Правда, во время ареста у меня нашли две маленькие иконочки, мне их мама дала, когда на фронт уходил. Вот, особист и говорит:

- Знаешь, Петя, тебе сейчас лет десять лагерей светит, а за эти иконки тебе ещё пяток накинут, так что подумай. Давай так, я их тебе отдаю, ты рвёшь на моих глазах, и в протокол обыска мы про них ничего не вписываем. Это всё, что я могу для тебя сделать, солдат. А у меня откуда-то такая внутренняя уверенность наступила, я ему и говорю:
 
- Нет, гражданин капитан, рвать иконки я не буду, ты положи их в конвертик, а через полгода, когда выпускать меня станешь, ты мне их и вернёшь.
 
Тот только руками развёл, мол, дурак ты, братец, я же тебе помочь хотел. И представь, какое же у него было лицо, когда именно через полгода, он возвращал мне мои иконы.

 

Время неумолимо, и разит точнее, чем ножики тех норвежских ребят. Мой друг стал всё реже и реже появляться в церкви. Ему и хочется придти на службу, а силёнок нет, пройдёт пару кварталов и назад. Один раз всё-таки дошёл, два часа добирался. Когда мы с ним в последний раз виделись, он сказал:

- Я прожил долгую жизнь, вырастил детей, внуков, и всё-таки, самое лучшее время - это годы здесь вместе с вами. Знаешь, я всю жизнь мечтал, чтобы меня позвали в алтарь, Господь меня услышал. Спасибо тебе за дружбу, мне всегда хотелось иметь другом священника. Ты меня любил, я знаю, - старик улыбнулся, - ты любишь «старые вещи».

 

Он себя плохо чувствовал, прилёг на диван, а жена в это время читала вслух акафист «Слава Богу за всё» на русском языке. Вдруг Михалыч произнёс: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу», перекрестился, закрыл глаза и словно уснул. Отпевали его семь священников, и хоронили на старом кладбище. На каменном кресте по его просьбе выбита надпись: «Раб Божий Пётр», и больше ничего. Да и зачем больше, Своих Господь и так знает.

 
Крест для своего «тревожного» чемоданчика я искал целый год. Всё-таки, крест в нём самая важная составляющая, даже кадило, и то, может быть софринским, а вот крест не может. Он обязательно должен быть свидетелем непрерывающейся традиции от прошлых веков к сегодняшним. Тогдашнее желание найти настоящую древность превратилось в привычку, и до сих пор я никогда не пройду равнодушно мимо старинного креста.

Поначалу приходилось носить с собой маленький деревянный. Конечно, с деревянным проще, он и полегче, чем металлический, но зато, он и не такой весомый.

 
Однажды, позвали меня к старушке, лет восьмидесяти. Жила она одиноко в таком же старом доме с небольшим кусочком земли. Бабушке столько лет, а она до сих пор ещё ни разу не исповедовалась. Прожитых лет много, и память великолепная.

– Ты, садись, садись, милок, в ногах правды нет, - увещает меня баба Аня, - разговор будет долгим. И вот такая исповедь, длинною в жизнь. Она только выговаривалась больше часа, а потом мы с ней ещё и беседовали. Наконец я собираюсь её причастить, расставляю всё необходимое, и старушка замечает мой деревянный крест. Бабушка разочарована:
– Крест-то у тебя, батюшка, уж больно простецкий.
– Какой есть, - отвечаю, - зато лёгкий.
– Нет, - протестует бабка, - для такого дела свой положу, чай не каждый день причащаюсь.

Она встаёт и ковыляет в соседнюю комнату. Через минуту бабушка возвращается с небольшим металлическим крестом в руках. Она кладёт его рядом с Евангелием и готовится слушать молитвы. Читаю требник, а сам всё поглядываю на этот самый крест, и, кажется мне, что нет такого другого, который мог бы сравниться с этим красотой и совершенством форм. Старинная отливка восьмиконечного креста. Эх, вот бы мне такой, для полноты счастья.

- Матушка, откуда у тебя такой замечательный крест?
– Так, из земли выкопала, копалась в огороде и нашла.

Её дом находился совсем недалеко от церкви, а церковь традиционно стоит на одном и том же месте, уже, почитай, с 16 века. Потому здесь очень часто происходят такие находки. Со мной знакомая разговаривала, наш местный краевед, и вспоминала, как ещё в сороковые годы её отец решил выкопать под полом на кухне погреб. Свой дом, а погреба нет. Стал тогда отец копать и наткнулся на старинный гроб – колоду. Он колоду открыл, а в ней девица с косой в узорчатом кокошнике.
– Отец, - рассказывала она, - не стал дальше копать, закрыл колоду и снова её землёй засыпал. Так мы и продолжали жить без погреба.

Уже уходя, я вдруг осмелился и дерзнул предложить:
- Матушка, продай мне этот крест, мне он нужнее. Я тебе хорошие деньги дам. Но только, делая такое предложение, не учёл я, что рядом с бабкиным домом не только церковь, но ещё и рынок, на котором она просидела полжизни.
– Чиво-о-о!? – взрывается старушка, - ты понимаешь, что говоришь? Продать ему мой крест, нет, вы слыхали!? – она ищет поддержки у невидимых свидетелей.
– А ну ка, пошёл, пошёл отсюда, - не унимается причастница.

Разумеется, я ушёл, мало ли, вдруг с ней сейчас чего случится, и оправдывайся потом, что ты не Раскольников. Но это я сейчас шучу, а в ту минуту мне было не до смеха. Я действительно обиделся. Ну, не хочешь продавать, так откажи и всё, а обижать-то меня зачем.
- Ладно, думаю, бабушка, помирать станешь, я к тебе не приду.

 
На следующий же день захожу в храм и вижу. На подоконнике возле кануна, куда родственники обычно выкладывают оставшиеся после своих усопших старые книги и бумажные иконки, стоит металлический крест. Формой этот крест очень походил на тот, бабкин, только размером раза в полтора больше.

И сразу же мысль:

«Вот он твой крест. Ты хотел его иметь? Пожалуйста, только на бабку не обижайся, пускай то, что её останется с ней».

 

Держу крест в руках, любуюсь им, и чувствую, как меня начинает накрывать волна раскаяния за вчерашние мысли и обиду.
– Прости меня, Господи, я всё понял. Пускай, для меня это будет уроком.

 
С того дня прошло, может, полгода, и с моей "обидчицей" случилась беда. Человек старенький, слабый, где-то силёнки не рассчитала, перетрудилась, и видать, случился с ней удар. Она упала, потеряв сознание, и пролежала так на полу несколько дней. Позвать на помощь она не могла, а входная дверь у неё оставалась закрытой. Соседи, проходя мимо, иногда было дёргали дверь за ручку, да, видя, что заперто, шли дальше. Бабка-то слышала, что соседи шумят, а сил крикнуть не было. И только на четвёртый день соседи забили тревогу, выставили стекло в окошке и забросили в дом мальчонку лет десяти, тот и открыл дверь изнутри. Приезжала скорая, и старушку даже возили в больницу, но помочь уже не смогли. Стараниями врачей лишь отсрочили её кончину на несколько месяцев. Как не пытаются учёные, но лекарства от старости ещё не придумали.

После службы ко мне подходит всё тот же юноша, что когда-то водил меня к бабе Ане.
– Бабушка, очень плохая, глядишь скоро кончится. Зовёт тебя напоследок, покаяться хочет. Я понимаю, что и нужно бы навестить человека, только заявок к больным в те дни было очень много. Потому и, расспросив парня о состоянии его соседки, решил навестить её дня через три–четыре, или в противном случае, предложил пригласить другого батюшку.

Проходит ещё дня два, и вновь встречаю того же молодого человека:
- Батюшка, она другого не хочет, и говорит, что знает, почему ты не идёшь. Просит передать, мол, готова отдать тебе крест. Я как услышал, так и понял, что идти нужно немедленно, ведь бабка, поди, думает, что я на неё в обиде.

И в этот же день я уже был у неё. Бабушка лежала в постели и действительно была очень плоха.
– Батюшка, я покаяться хочу, мне очень жаль, что я тогда на тебя накричала и прогнала, ты уж прости меня, старую. Это не по злобе, это по привычке. После того, как я её причастил, бабушка берёт со стула, что стоит рядом, крест, и подаёт его мне:
– Возьми, действительно, тебе он нужнее. Я взял его в руки, поцеловал и вернул:
- Нет, матушка, не возьму, это твой крест, и пускай он останется с тобой.
– Я всё одно уже ухожу, батюшка, и хочу отдать его тебе, на память.
– Тогда завещай его мне. Так и решили.

 
Прошло ещё несколько месяцев, за то время меня перевели уже на другое место служения. И вот однажды вижу, как в храм заходит тот самый юноша, и сразу понимаю зачем. Он просит благословения и передаёт мне небольшой бумажный конверт из коричневой плотной бумаги.

Я беру конверт и достаю из него содержимое. И вот у меня на ладони тот самый крест, о котором мечтал когда-то, он лежит и приятно холодит руку. Наконец, крест стал моим, но только радости от этого я почему-то совсем не испытывал...

Священник Александр Дьяченко

 
Рассказ «Старые вещи» сельского батюшки отца Александра Дьяченко
Читайте также рассказы из книги священника Александра Дьяченко «Плачущий ангел» и другие рассказы батюшки
Прототип рассказа «Старые вещи»: жж священника Александра Дьяченко
25.04.2010 - alex-the-priest.livejournal.com/31651.html

 

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в сети:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента

 

Не сотвори себе кумира

 

Священник Александр Дьяченко

 
«Не сотвори себе кумира»… Когда-то в Москве, поступая в богословский институт, я писал вступительное сочинение на эту тему. И, кстати, заработал пятёрку. Правда, вместо сочинения у меня получилось что-то похожее на социологическое исследование, но, наверно, экзаменаторы этого от нас и добивались.

Начало девяностых - благодатное время для подобных исследований, изобилующее яркими и даже кричащими примерами человеческих трагедий. Время, когда каждый был оставлен всеми на произвол судьбы и выживал сам, как мог. Хаос из множества никому ненужных, невостребованных людей, всё ещё не оставляющих надежду, что кто-то непременно о них позаботится. Ведь совсем недавно мы жили по другим законам, и разум отказывался верить в реальность происходящего с нами. А кто-то, понимая, что спасение утопающих есть дело рук самих утопающих, переставал надеяться на «доброго дядю» и на свой страх и риск пускался в самостоятельное плавание.

 
Мы вспоминали это время в нашей трапезной воскресным летним днём после Литургии. Лето в тот год было особо жарким, уже два месяца как не было дождей. Вокруг горели леса, и удушливый дым от тлеющих торфяников заволакивал Москву. Мой друг отец Виктор, в те дни, навещая нас, всякий раз с собой привозил пятилитровую канистру с сухим виноградным вином. Здорово оно нас тогда выручало.

Прячась в трапезной от всепроникающего запаха гари, мы сидели за столом, пили сухое вино, и слушали одного из наших клирошан:

- И я тогда стал торговать. Действительно, трудное было время. Прежде работая в институте, преподавал математику. Зарплату нам постоянно задерживали, а на то, что давали, выживать становилось всё проблематичнее. Многие стали искать заработка на стороне, ну, и самый известный способ - это торговля. Торговали кто чем, кто-то булочки пёк, пирожки, сдавал в ларьки, кто-то взялся за машинное вязание свитеров. Помню одного школьного учителя, так тот своим же ученикам по ночам водку на розлив продавал. Вот, кстати, его дела пошли резко в гору, сейчас у него уже целая сеть магазинов.

А я начал ездить за товаром, в Китай, Турцию. Возил большие партии, начинал, понятно, с малого. Увлекательное это дело, «челночить». И мир посмотрел, и денег заработал. Знаете, со временем даже азарт появляется. Думаешь, так, а сколько мне в этот раз удастся выручить на каждый вложенный рубль? Не семью накормить, или оплатить коммуналку, об этом уже речь не шла. Главное - всякий раз превзойти предыдущий результат.

Дела на основной работе у меня тогда уже начали выправляться. С торговлей можно было бы и завязать, а не получалось. Азарт - это тоже какая-то форма зависимости, что-то такое… похожее на наркотики.

Помню, однажды на бандитов попали, под пистолетом почти сутки сидел, пока нас не освободили. Зарок себе давал: Господи, дай только выбраться из этой передряги живым и здоровым, всё брошу и вернусь на кафедру.

Выбрался, освободили нас, а от страсти своей так и не освободился. То, что торговля, в частности для меня, превратилась в страсть, я тогда ещё не понимал. И особо не тревожился, что всякий раз, рассчитываясь за какой-нибудь товар, покупаемый для себя или семьи в магазине, в голове машинально высчитывал упущенную выгоду от недовложенных в дело денег.

 
И вот как-то, возвращаюсь я из Москвы после удачной сделки. Мне удалось на всю очередную партию привезённого товара «наварить» чуть ли не двести процентов прибыли. Душа ликовала: ещё бы, на плече висела сумка, полная денег. Зашёл на автовокзал, купил билет, и поскольку до отъезда оставалось время, решил немного перекусить.

В ресторанах я тогда не питался, в кафе тоже старался не заходить, экономил. Возьмёшь где-нибудь в ларьке беляш, булочку побольше и бутылку самого дешёвого пива. Отойдёшь на пару метров в сторону и кушаешь на свежем воздухе. Понятно, что это тебе не «Арагви», но главный принцип: «дешево и сердито» выдерживался на сто процентов. В тот раз я поступил точно так же, приобрёл вышеуказанный проднабор, правда, вместо булочки на радостях позволил себе взять два больших беляша. И разместился недалеко от киоска.

Ем и наблюдаю, как к этому же ларьку подходит бомжара и тащит за собой несколько сеток с бутылками (тогда их здесь же и принимали). Противно, конечно, от него так воняет, а ты ешь и вынужден всё это нюхать. Лотошник принял бутылки, и, слышу, бомж заказывает:

- Мне, пожалуйста… И берёт самую дорогую бутылку водки, кусок ветчины, потом чего-то ещё, но тоже самое лучшее и дорогое.

Я стою рядом, всё ещё по инерции продолжаю жевать, и вдруг отчётливо осознаю, что у меня на плече висит сумка, реально набитая деньгами. Что на эти деньги я вместе с семьёй мог бы жить как минимум год, ни в чём себе не отказывая. Но при этом я уплетаю копеечный беляш, запивая его самым жалким, дешёвым пивом. В это время передо мной нищий человек, если это создание вообще можно называть человеком, берёт деликатесы, которые я позволяю себе только по праздникам. Меня это просто взбесило.

Перестаю жевать и спрашиваю:
- У тебя чего, мужик, день рождения сегодня, что ли?

- Почему день рождения, - усмехается бездомный, - мы всегда так едим. Ты небось думаешь, что ты белая кость и что лучше меня? Ошибаешься, дядя. Это я человек, свободный от всех обязательств, живу как хочу, люблю себя и позволяю себе всё самое лучшее. А ты раб, всю жизнь только и делаешь, что на кого-нибудь горбатишься и жрёшь свои беляши с собачатиной.

Сказал и пошёл. От негодования и обиды я даже дар речи потерял, но потом пришёл в себя и понял, - а ведь он прав! Не знаю, насколько он свободен, но то, что я всего лишь жалкий раб своей страсти, - это точно, и жареные пирожки с начинкой непонятного происхождения - мой удел и яркое тому подтверждение.

Ехал домой и молчал всю дорогу. Точно так же, молча, несколько дней приходил в себя, а потом всё как отрезало. Вернулся на преподавательскую работу, и больше я уже этими делами не занимался.

* * *

- А я, - перехватывает инициативу отец Виктор, - тогда ещё только-только перебрался на постоянное жительство в столицу и поселился в доме с окнами, выходящими на соседний дом. С первого же дня я обратил внимание на окна дома напротив, во-первых, потому, что в одном из них разглядел молодую симпатичную девчонку, а, во-вторых, ничего другого из своих окошек, даже при всём желании, мне всё равно бы увидеть не удалось.

- Периодически я наблюдал, как она выходит на балкон, что-то там делает, и потом возвращается домой, - продолжал отец Виктор. Со временем познакомился визуально и с её мамой, даже узнал, что та работает на АЗЛК. Жили они вдвоём в трёхкомнатной квартире, а я, словно в телевизоре, ежедневно наблюдал обычную рутинную жизнь обычной московской семьи. Наверняка и они, встречаясь со мной, узнавали своего соседа по окнам, но не здоровались. Не принято в больших городах здороваться с незнакомыми людьми.

И каково же было моё удивление, когда однажды на балконе возле молоденькой девушки я увидел парнишку в форме курсанта военно училища. Поначалу предположил, ну, или брат, там, или знакомый, но потом заметил в окошке, как они целуются, и понял. Пять галочек на рукаве его форменного кителя говорили, что курсант максимум через год станет офицером и ему нужна та, которая реально согласится поехать за ним на край света.

Курсант, прогостив несколько дней, уехал и больше не появлялся, а спустя несколько месяцев я заметил, что девушка понесла, и вскоре на свет появилась замечательная девочка. Появилась - и слава Богу, главное, что здоровенькая. Бабушка продолжала крутить гайки на конвейере и крутила бы до самой пенсии, но у нас случись очередная революция, конвейер остановился, и бабушка оказалась на улице. Вот тогда и она закрутилась. Когда за твоей спиной две беззащитные и безконечно дорогие тебе человеческие жизни, начнёшь крутиться. В одно место сунулась, другое. «Простите, но вы нам не подходите». Гайки крутить уже никому было не нужно, а на работу в офисе её, если и брали, так только в качестве уборщицы с ничтожным содержанием.

И тогда кто-то надоумил женщину торговать разной мелочёвкой. В Москве на оптовом рынке что-то покупаешь и едешь в область, там продаёшь, а вырученную прибыль используешь на своё усмотрение.

Лучше всего было торговать конфетами и печеньем. Товар не скоропортящийся, да и кому не хочется чайку с конфеткой попить. Мяса ты себе, может, и не позволишь, а вот конфетка очень даже скрасит кусок хлеба с чаем, да и потом, почти у всех дети.

- Думаю о том времени, - рассказывает отец Виктор, - и не могу вспомнить, чтобы хоть раз видел её без дела. Если она не толкает перед собой коляску с маленькой внучкой, значит, тащит по первости маленькую, а потом уже и большущую тележку с коробками из-под пряников и конфет.

Привыкшая к постоянной работе с тяжестями, небольшая и не очень-то сильная женщина утратила ровную осанку и стала ходить, немного пригнувшись к земле. При таком хождении руки у человека уже не лежат вдоль тела, а словно у обезьяны выдвигаются вперёд и превращаются во что-то такое совершенно отдельное. А потому это бросается в глаза, и ты невольно обращаешь на них внимание. Уже на заводе от постоянной работы с металлом кожа на руках огрубела, но вздувшиеся синие вены - это от постоянного таскания тяжестей.

Понятно, что и одежду человек носил самую простую, чаще всего какой-то бесформенный комбинезон, наверно, ещё память о заводском конвейере, а по зиме к нему добавлялся грубый шерстяной платок и перелицованная телогрейка. Как женщина она совершенно перестала обращать на себя внимание, стараясь всё лучшее отдавать своим девочкам. Ими она и жила.

 
- Знаете, - сравнивает отец Виктор, - это как на фронте. Призывают людей в военное время, не очень-то здоровых и сильных, и вот, попадает такой человек в ту же пехоту и на фронт. Если его в первые же дни не убьют, то приобретается боевой опыт. Воюет солдат, а его организм начинает приспосабливаться к условиям, в которых он прежде никогда не жил. Человек приобретает способность сутками лежать под дождём в отрытых в земле траншеях, спать в снегу. Весь во вшах, питается не пойми чем, и что главное: не болеет. Не болеет, и всё тут! Но стоит войне закончиться, возвращается солдат домой, расслабится, уснёт по военной привычке на голой земле, даже жарким летом, и воспаление лёгких ему обезпечено. Что происходит с организмом? Непонятно, но, видимо, какая-то особая мобилизация в критической для нас обстановке.

Так и моя соседка, как бы ей тяжело ни было, не ломалась и не болела. Только изработалась очень, похудела. От того кожа у неё на лице сморщилась, а щёки обвисли. Она никогда не забывала, что за ней двое ртов, и работала без выходных и проходных. Кстати, у них где-то за городом был ещё и клочок земли, так и там она успевала, огурцы, помидоры закатывала, и зимой они не бедствовали.

Время шло, жизнь потихоньку налаживалась, маленькая внучка подрастала, и дочь принялась помогать матери. Работая вдвоём, они сумели открыть сперва торговую палатку, а потом на её месте поставить и небольшой магазинчик. И хотя в их семью пришёл, пускай и скромный, но достаток, мать по привычке продолжала экономить на себе, одевалась всё так же просто, словно она не владелец собственного магазина, а лишь уборщица при нём.

Привычка ходить ссутулившись, при которой руки, оттянутые тяжёлыми сумками, смотрелись неправдоподобно длинными, у неё так и осталась. Ушла постоянная тревога за то, чем накормить семью, зато она, как тот солдат, что вернулся с фронта, расслабилась и принялась болеть. Не то чтобы она слегла, просто почувствовала, что силы уже не те, и как-то внезапно и почти одновременно у нее выпали все зубы.

Зато у дочки всё стало складываться хорошо, встретила, наконец, достойного мужчину. Мало того, что любит, так ещё и превосходный менеджер. С его появлением дела в семейном бизнесе закрутились веселее, и через пару лет вместо одного магазинчика у них появилось уже целых четыре. Дочь родила вторую малышку, в общем, живи - радуйся.

Всё хорошо, кроме одного, муж дочери невзлюбил свою тёщу, можно даже сказать, возненавидел. Беззубая, какая-то страшная, горбатая, всюду лезет, суётся не в свои дела. Стараясь во всём угодить своим девочкам и боясь нарушить их семейное счастье, бабушка весь принадлежащий ей бизнес безропотно переписала на молодых. Только и после такой жертвы скандалы в доме не прекращались.

Понимая, что дальше так жить невозможно, дочь настояла - надо продать их трёшку. Маме в том же доме купили однокомнатную, а себе в другом районе Москвы - просторную, хорошую квартиру в престижном доме с охраной.

После разъезда с дочерью бабушка подошла ко мне во дворе и впервые попыталась заговорить:

- Прости, я знаю, что ты батюшка, верно? Хотелось бы с тобой посоветоваться. Не знаю, как и поступить. Девочки мои переехали в другой район, и мне их теперь очень недостаёт. Родилась вторая внучка, дочке, конечно, надо бы помочь, а меня к ним не пускают. Там внизу консьержке строго-настрого велено меня прогонять. Зять нанял для малышки няню, она с ними теперь и живёт. Бывает, позвоню дочке, и когда они выходят гулять, она тайком от мужа покажет мне девочку. Чужого человека в дом взяли, а меня прогнали. Стыдно им перед соседями, что мамка их такая не престижная. Очень уж мне плохо, батюшка. Дочери говорю:
- Как раньше нам было хорошо, пускай жили мы бедновато, зато любили друг друга, а теперь мне очень плохо. Нет, батюшка, ты не подумай, они меня не обижают, деньги у меня есть. У меня любовь отняли…

- Я ей отвечаю: Знаешь, матушка, главное, не унывай. Может, это Господь тебе напоминает, чтобы ты о себе подумала, о душе. Дети выросли, у них своя жизнь, у тебя своя. Есть возможность, вот и живи своей жизнью, для себя живи.

И представляете, - продолжает отец Виктор, - через несколько дней снова встречаю я эту бабушку. Вместо привычной телогрейки на ней новая норковая шуба, модные сапоги на каблуках, а походка-то прежняя, и руки эти в мозолях, оттянутые тяжестями до колен. Поверьте, более страшной и несуразной картинки я себе и не припомню.
- Вот, - говорит, - отец, как ты сказал, так я и сделала, буду теперь жить для себя.
- Мать, так я же не это имел в виду, я ведь тебе о душе говорил.

Махнула она мне в ответ рукой, а, мол, отстань. Как поняла, так и поняла.

Только недолго она проходила в норковой шубе. Не выдержал человек такой пытки. Смотрю, месяца через два скинула она свою шубу, снова влезла в привычный комбинезон, сверху телогрейка, а в руках маленькая тележка.

- Куда ты, мать, в таком виде, да ещё и с тележкой?

- Вот, ты говоришь, живи для себя. Я сперва, было, подумала да и обрядилась, дура старая, в дорогие тряпки, сапоги себе непонятные купила, шубу. Только не нужно мне всего этого, не умею я «для себя». Ломала голову, чем бы заняться, да и надумала. Езжу теперь на оптовый рынок, меня там ещё помнят. Набираю всяких сладостей, сажусь в электричку, проезд у меня льготный, и еду тут в одно местечко. Выхожу на площадь, а там - тем, кто победнее - по себестоимости, детям и за так товар свой отдаю. И радостно мне от этого, батюшка, ждут меня маленькие ребятишки, пускай и не мои, а всё ж дети, и что кому-то я, да и нужна. Как увидят, бегут ко мне радуются: - Ура, - кричат, - наша бабушка приехала! Так что, прости, батюшка, некогда мне о душе думать, мне спешить надо, у меня уж электричка скоро!

Священник Александр Дьяченко

Священник Александр Дьяченко "Не сотвори себе кумира"
7 июля, 2011 • Священник Александр Дьяченко • pravmir.ru/ne-sotvori-sebe-kumira

Прекрасный рассказ, а главное-он очень жизненный. У героини рассказа наверняка есть прототип.