Есть только три главных счастья: быть православным, жить в России и в России умереть - «Три главных счастья» Иерей Ярослав Шипов

Русский Север - Фото varandej

Пригласили освятить дом в Женеве. Теперь такое случается: множество наших соотечественников разлетелось по всей земле в поисках лучшей доли. Вот и сестра нашего диакона - врач - улетела в Швейцарию. Диакон давно уже уговаривал меня, а я все отказывался и, если выпадали свободные дни, отправлялся отдохнуть в деревню, но тут дал слабину.

- Знаю, - сказал диакон, - что заграница вам до лампочки, знаю, но Швейцария - это не абы что, это - сердце Европы. А самое главное - сестру поддержать надо: нашла она там себе классного жениха - врач тоже, он влюбился, начал разводиться с женой, и вот уже пять лет делят имущество и конца-края не видно... Адвокаты встречаются, ведут переговоры: то банковские проценты поменялись и чего-то там надо пересогласовать, то цена на недвижимость в одном месте возросла, в другом снизилась, и какое-то там несоответствие... Она ему, мол, брось ты все, - по новой заработаем, а он не врубается: как так - это же мои деньги, мои дома? Короче: не русский человек - и все тут. А время идет: то ей было двадцать пять, а теперь - тридцать... Можем и порыбачить: там ведь и озеро есть Женевское, и речка, небось, какая-нибудь...

Я попросил его избавить мой слух от «классного», «не врубается» и «до лампочки». Он обещал. Диакон по молодости горазд украшать свою речь словечками не самого высокого штиля, за что иногда и претерпевает от старшего духовенства. В воспитательных целях.

Прилетели. Два дня прошли в переездах: освящать пришлось и дома, и клинику, и машины. То Франция, то Швейцария, то снова Франция - там как-то все рядом, все перемешано... В каждом доме радушный обед, протокольные разговоры о ценах, калориях и холестерине... Нелепые судьбы, витиеватые жизни, иссыхающие русские души... И все оправдываются, сами себя убеждают в своей правоте. Одним недоставало понимания, другим - возможности развивать науку, третьим - жалования.

Бывший университетский профессор объяснил свой переезд тем, что Россия кончилась. Правда, начал он с русской литературы. Сказал, что есть у него приятель - военный дипломат, полковник генштаба: человек образованный, неподкупный и даже верующий. Но случись сейчас кому-то писать «Войну и мир», Андрей Болконский с него не получится - лишь капитан Тушин, человек хоть и прекраснодушный, но простоватый, не утонченный, не аристократичный. А Болконских, Безуховых и Ростовых давно повыбили, истребили, их место заняли те, кого прежде и в курную избу не пустили бы: местечковые куплетисты...
Потому-то в русской литературе теперь одни мужики...

На третий день случился ваканс, и нам было предложено посетить дом-музей свободолюбивого философа, могилу комика и памятник рок-музыканту.
Диакон не по возрасту тяжело вздохнул:
- Ни одного приличного человека... То ли дело у нас: приедешь в Белгород - святитель Иоасаф Белгородский, в Питер - отец Иоанн Кронштадтский, Ксения Петербургская, в Ярославле, Тобольске, Астрахани, я уж не говорю про Москву, - везде свои люди... Они меня понимают, знают мои грехи, сочувствуют мне, за меня молятся... А тут - даже в земле ни одного приличного человека нету... Что же из такой земли может произрасти?..
Конечно, Александр Васильевич Суворов - человек духовный, не вынес, чесанул прямиком через горы...
- За «чесанул», - говорю, - десять поклонов.
Он парень спортивный, быстро совершил десять земных поклонов, и мы предложили сестре другой план: пусть она отвезет нас в центр города и едет далее в свою клинику, а вечером созвонимся и встретимся.

И пошли мы, свободные люди, гулять по Женеве. В гражданском платье, конечно.
- Я же говорил: речка есть, - обрадовался диакон. - А вон на мосту мужик рыбу ловит, надо спросить его...

Подходим. Пожилой, простецки одетый дядечка достает из воды свою снасть, озабоченно осматривает нетронутого червяка и задумывается: похоже, у него не клюет. Диакон спрашивает по-французски, какая здесь есть рыба и где есть магазин для рыболовов. Человек не понимает ни слова.
- У тебя, - говорю, - прононс, наверное, какой-то неправильный.
- У меня-то, - отвечает, - как раз самый правильный, я французскую спецшколу с серебряной медалью окончил, а вот у швейцарцев, может быть, прононс и неправильный.

Пока мы переговариваемся, человек напряженно вслушивается. Я повторяю вопросы по-английски - он снова мотает головой.
- А у вас как с прононсом? - уязвляет меня отец диакон.
- Да какой там прононс, - говорю, - я уж не помню, когда и учился. Может, он по-немецки разговаривает... Ты какие-нибудь слова знаешь?
- Ну, фишер он и есть фишер...
- Кирхен, - говорю, - киндер, винтер...

- Короче, - сказал рыболову диакон. - Где нам достать это и это? - и ткнул пальцем в грузило и в червяка.
Тот вдруг как затараторит на непонятном наречии и указывает рукою вдоль набережной, потом куда-то налево.
- Ты кто есть? - говорит диакон.
- Португал, - отвечает рыбак.
- Ну, по-португальски мы совсем не потянем...

- Подожди, - говорю, - он ведь вроде что-то по-русски понимает.
Португалец кивнул, наморщил лоб и сказал:
- Мой жена - русский. Диакон так возрадовался:
- Вот, сразу почувствовал, что он свой мужик: усатый, и фигура, как у духовного лица, расширяющаяся. Только вот словесностью не богат... У тебя давно жена русский?
- Один год.
- Тогда ничего, - согласился диакон, - для первоклашки неплохо... Ну ладно, португалец, привет супруге, мы пойдем в рыболовный магазин...

А португалец вдруг говорит, что ходить в магазин не надо: рыба, дескать, совсем не клюет, а ходить надо в маленький итальянский ресторан, где собираются его земляки и поют хорошие песни.

По дороге выяснили, кто чем занимается. Он еще пару лет назад работал в Португалии на фабрике стройматериалов, поставлял товары в Россию. Познакомился с русской женщиной, оба вышли на пенсию и поселились неподалеку от Женевы, поскольку у его родной фабрики здесь есть представительство и оттого случается значительная подработка. Еще обсудили Фатимское чудо, за ним - футбол, наконец рыбалку, которая то и дело не задается, потому как ветер всегда меняется, а давление неизменно падает. Дальше уж не знали, о чем говорить, но тут подоспел ресторанчик: тихий, уютный, и народу - почти никого.

Диакон пытался через португальца сделать заказ, даже ходил на кухню, чтобы выбрать блюда, а то названия все непонятные, и оскорбел:
- Дикая страна, - говорит, - нет ни водки, ни соленых огурцов, ни кислой капусты, а селедка - сладкая, хоть с чаем ее вместо варенья ешь... Куда мы попали?.. Причем водка в принципе есть, но - не сейчас, сейчас - только аперитив... Вечером можно, а сейчас нельзя... Надо просить разрешения у хозяина, а он неизвестно где... Да и водка дрянная - итальянская... Не понимаю: мы с вами - свободные, взрослые люди, честно отработали, хотим выпить по сто граммов водки... Ну, по сто пятьдесят... Не имеем права - днем не принято. И это называется «демократия»? Дикие люди! Придется глушить вино - выбирал португалец...

Потом собрался народ, и стали петь под гитару красивые португальские песни. Мы послушали-послушали, и диакон говорит:
- Благословите, батюшка, я чего-нибудь сбацаю.
- Благословляю, но за «сбацаю» десять поклонов после победы.
- Это как?

- Ну не здесь же тебе лоб разбивать, а по возвращении... Во время войны с летчиками так поступали: он натворит что-нибудь, а под арест его не посадишь - нужен в воздухе. Так и наказывали: пять там или десять суток ареста, но «после победы». И еще: без фокусов, никакого «папы над Тибром-рекой».

Последнее касалось известного нам обоим случая. Как-то наши собратья были направлены в Италию для совершения особо важного богослужения. После службы они вот так же зашли куда-то перекусить, и там устроилось песенное состязание с местными исполнителями. Отец протодиакон потряс всех мощью своего голоса: народ безудержно аплодировал, а одна старушенция разрыдалась. Ее утешать, а она в ответ, мол, тут даже папа заплакал бы от восторга. И тогда отец протодиакон как заревет: «О чем, папа, плачешь?». И далее до конца. Хорошо, что никто из местных не понимал, - всем понравилось.

- Не будет папы, - неохотно пообещал диакон.

И как начал он петь наши песни, а голос у него чистый, красивый, португальцы расчувствовались и давай в благодарность вино присылать. Так что домой мы вернулись с двумя ящиками.

Вот, собственно, и все развлечение: с португальцами, в итальянском ресторане, на тихой швейцарской улице. Назавтра улетали. Диакон смотрел в окошко, и когда ярко-красные черепичные крыши Европы сменились под крылом унылым отечественным шифером, подвел итог путешествию:

- Погибла Россия или не погибла - одному Богу известно. А Европа с ее деньгами и обустроенностью - такая тухлятина! Никакой радости в этом нет...
- А в чем, - говорю, - есть?

И он, заработав попутно целую сотню поклонов, высказался в том смысле, что есть только три главных счастья: быть православным, жить в России и в России умереть.

- Но спасаться в сердце Европы легче, чем у нас, - неожиданно заключил он, - искушений меньше. Можете сказать об этом вашим друзьям в Троице-Сергиевой Лавре.
- Почему легче? - не понял я.
- Вы видели там женщин?..
- Наверное, - говорю.
- То-то и оно, что «наверное». А в Москве женщин видели?
- Конечно, - говорю, - видел.
- То-то и оно, что «конечно». Потому у нас спасаться труднее.

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента (снимите галку в квадратике, если это не нужно)

1 июля 2011 года во Франции в Париже открылся  XII Всезарубежный съезд русской православной молодежи

 

О черных котятах и старом сундуке

Священник Димитрий Шишкин

 
Так получилось, что моя семья долгое время жила в одном доме с семьей эмигрантов. Это были вдова и дочь бывшего помещика, кадета, председателя ялтинской земской управы и участника Белого движения – Николая Николаевича Богданова. Они в 1919 году всей семьей выехали заграницу и провели в эмиграции без малого тридцать лет. Во Франции умер единственный сын Богдановых, а в 1930-м и сам Николай Николаевич.

И всё же в 1948 году его вдова и дочь решили вернуться на Родину. Софью Павловну, «старую бабушку», я едва помню, она умерла, когда мне было всего 3 года, зато Софью Николаевну помню очень хорошо и можно сказать, что мы сделались с ней большими друзьями.

Не знаю, откуда, но уже в раннем детстве я знал, что бабушка у меня – буржуй. Никакой антипатии это во мне не вызывало, но зато подвигало фантазию на необыкновенные фиоритуры.

Однажды в садике я рассказал ребятам, что ночью не спал, и видел, как бабушка встала, оделась тихонько и вышла на улицу. Конечно, я последовал украдкой за ней. Бабушка пробиралась по залитым лунным светом улочкам, скрываясь в тени акаций. Наконец она дошла до старой церкви, огляделась по сторонам и потянула за какой-то кустик возле могильной плиты.

Тут плита со скрипом отодвинулась, и бабушка по гулким ступеням спустилась в подземный ход. Чуть погодя, я последовал за ней. А вот что я рассказывал дальше – убей не помню, но кажется, бабушка моя участвовала в заседании какой-то секретной организации. Вполне возможно, что на повестке дня стоял вопрос о свержении советской власти. Что ещё могло быть таинственней и интересней?

Вообще мы с братом были уверены, что в старинном кованом сундуке наша бабушка скрывает сокровища. А как же могло быть иначе? Она приехала из заграницы, все близкие, кроме нас у неё умерли, а где же фамильные драгоценности, где буржуинское золото? В сундуке, конечно, где же ещё.

Общая уборная в нашем коммунальном дворе располагалась в дальнем закутке, и пока медлительная, неуклюжая баба Соня совершала свой долгий поход, мы с братом, каюсь, копались в её сундуке. Не подумайте, что нас плохо воспитывали… просто мы плохо поддавались хорошему воспитанию, ну и кто может в семь лет устоять против старинного сундука?!

Чего только тут не было. Старомодные, пропахшие нафталином платья, шляпки, платки, шарфы из шёлка такой давности, что он расползался в руках. Был тут какой-то чёрный саквояж с гранеными бутылочками разной величины, стеклянные фотографические пластины, кожаные папки с тиснёными гербами, резные деревянные фигурки, но главного – богатства, драгоценностей – мы никак не могли найти.

Признаться, мы просто не успевали докопаться до дна, а уж самое главное, конечно, должно было храниться там. И всё-таки однажды это случилось! На дне сундука мы обнаружили… две французские монетки. Та, что побольше, досталась брату, а меньшая мне. Это была, конечно, слабая компенсация наших титанических усилий, но для сопливой, замызганной детворы иностранная монетка и сама по себе была настоящим сокровищем.

Когда бабушки уезжали из Франции в Советскую Россию, Владимир Оболенский – товарищ Николая Николаевича по партии и друг семьи – шёл по перрону за уже движущимся поездом и повторял как заклинание: «Куда Вы едете, куда вы едете?!»

Они вернулись, не убегая от бед, они знали, что здесь будет не легче. Но в их возвращении на Родину было безмолвное разрешение долгих и мучительных размышлений, примирение с высшей Правдой. Это был поступок подлинного смирения.

Когда мама по наивности своей спрашивала у «старенькой бабушки»: А как оно было там – за границей? – Софья Павловна устало закрывала глаза и после небольшого молчания говорила: А я, Валечка, всё забыла… И Валечка удивлялась: как же так – то, что было чуть не сто лет назад, бабушка помнит, а то, что было потом, – вот не помнит и всё. Надо понимать, на границе с ними состоялся-таки серьезный разговор, о содержании которого можно только догадываться и к последствиям которого можно приписать эту хроническую, но выборочную амнезию.

И всё же они вернулись. Вернулись заканчивать свои дни в нищете, безропотно снося все тяготы советского быта. Но они были дома. Они были «как все» и мне кажется, эта мысль согревала их до самого конца. И это был выбор сознательный, более чем можно себе представить.

Время от времени я перечитываю и, наверное, буду ещё перечитывать их послевоенные, российские письма. В них нет ничего необычного, так – мирный ручеёк бытовых разговоров о керосиновых, угольных хлопотах, о надомном вязании кофт, об очередном переводе Софьи Николаевны из одной сельской школы в другую, о сложнейших переговорах с ЖЭКом по простейшим вопросам, словом, ничего «интересного». Но в этой житейской обыкновенности, в нищенских беседах сквозит настоящее, неподдельное счастье. Счастье людей, примирившихся с Родиной. И я думаю, что это очень серьёзные и глубокие вещи.

Обе бабушки революцию неизменно называли «беспорядками». «Когда начались беспорядки…» А я всё не мог понять, какие беспорядки, если всё так монументально: жахнула Аврора… ура!.. и – свершилось!

И только гораздо позже я узнал, что в реальности представлял собой тот кровавый морок, который бабушки так снисходительно и осторожно называли «беспорядками».

Они никогда не жалели о двух домах, оставшихся в Симеизе. Когда ещё была жива «старая бабушка», баба Соня летом вывозила её на несколько дней в Симеиз, и мама не раз слышала, как бабушка говорила: «Валечка, я так рада, что всё это не разрушено, не пропало, что всё это служит людям». Понимаете, они в самом деле радовались, что в отнятых у них домах располагаются корпуса санатория, пусть даже имени пресловутого Ленина.

Нет уже давно старого сундука. Съела его ржавчина вместе с глупыми и детскими фантазиями о буржуинстве, которые вколачивали нам в головы с детства. Съела эта ржавчина и наивные восторги… Но в «сухом остатке» – правда о порядочных, заблуждавшихся, но искренне любящих свою Родину людях. Правда о людях, способных на покаяние и примирения с истиной, какой бы она ни казалась пугающей и жестокой.

К чему я всё это рассказываю? Просто нужно знать реальную жизнь, реальных людей и знать хорошенько, прежде чем делать обобщающие и далеко идущие выводы. И все эти современные эмигрантские разговоры о «руке Кремля», о «тайных заговорах» и «клерикальных амбициях» напоминают мне те самые детские сказки о жадных буржуях и о сокровищах, хранящихся на дне сундука.

 
Лет в семнадцать я с юношеским задором принялся уговаривать Софью Николаевну, чтобы она написала знакомым во Францию. Она категорически отказывалась, хоть времена уже были не «те» и никаких репрессий это не могло повлечь. Но мягкая моя бабушка на этот раз была непреклонна. И так и не написала. Я тогда так и не понял – почему. Понял, а точнее, почувствовал позже, когда сам, лет через десять, написал письмо Алексею Львовичу Оболенскому.

Переписка длилась недолго. Между нами действительно обнаружилась если не бездна, то труднопреодолимая разница – опыта, памяти, воспитания и культуры.

 
Но когда (ещё через десять лет) я узнал, что Алексей Львович Оболенский – староста того самого Свято-Никольского храма в Ницце, из-за которого разгорелся нынешний сыр-бор, я достал и перечитал эти письма. И как-то стало вдруг очевидно, что они написаны доброжелательным и чутким, глубоко верующим, современным и творческим человеком. И я понял, а точнее ещё раз почувствовал с новой силой, что нам нечего и незачем делить. Что мы живём одной, пусть разной в своих проявлениях, но всё-таки русской жизнью.

Россия никогда не будет тем, чем она была, но память о прошлом, бережно хранимая поколениями русских людей, как за границей, так и здесь на Родине – эта память может и должна обогатить нашу жизнь, сделать её более осмысленной и глубокой. И конечно, эта новая жизнь, в полном значении этого слова русская, невозможна без духовного единства, к которому нас призывает Господь, и отказываться от которого нам мешает только собственная слепота и болезненное недоверие друг к другу...

 

Однажды в церковном дворе мы беседовали с женщиной-эмигранткой. Она с болью говорила о том, что не все православные на Западе принимают идею объединения с РПЦ, относятся к Русской Церкви с недоверием. Мы долго с ней говорили о том, что недоверие к некоторым формам и методам организации церковной жизни вовсе не противоречит любви и приятию Русской Церкви как таковой, что Русская Церковь в её ментальном, душевно-культурном, если можно так сказать, обрамлении ближе должна быть русскому человеку, чем, скажем, Константинопольская.
 
Мы долго с ней говорили о необходимости доверия и любви, женщина всё думала, сомневалась… И тут невесть откуда появился чёрный котёнок, который стал резвиться у наших ног. – Я поняла! – вдруг воскликнула женщина – это всё равно как… она кивнула на котёнка – вот можно подумать, что он чёрный, а можно подумать, что котёнок. Одно второго не отменяет, но второе всё же важнее.

Священник Димитрий Шишкин (фрагмент очерка)

8 августа, 2011 • Священник Дмитрий Шишкин "О черных котятах и старом сундуке"
Полностью тут: pravmir.ru/o-chernyx-kotyatax-i-starom-sunduke

На эти же темы - хороший рассказ с очень интересными отзывами читателей:

Рассказ «Лицом к лицу лица не увидать» о.Александра Дьяченко