«Только одна Женщина», рассказ Станислава Сенькина - Страда­ния как плуг вспахи­вают землю твоего сердца

Сладкое Лобзание (Гликофилусса), чудотворная икона Пресвятой Богородицы (Святая Гора Афон, монастырь Филофей) 
Душевную боль всегда очень трудно преодолеть. Когда страдает тело, сложно жить — страдания выматы­вают. Но если в тот момент тебя окружают люди, кото­рые тебя любят, заботятся и понимают, твоя боль хоть и не уходит, но становится терпимой. Мало того, ты готов смириться с ней, увидеть в своей жизни новый смысл, тогда страда­ния приобретают характер плуга, вспахи­вающего землю твоего сердца.

Совсем дру­гое дело — предательство любимого чело­века, оно меняет мир, и он весь становится из радушного льстеца бездушным зрите­лем твоей душевной боли, жестоким сви­детелем твоего поражения.

 
Я еду на Афон. Точнее, плыву вдоль не­го на большом неуклюжем пароме, любу­ясь его сказочными берегами и каменны­ми средневековыми постройками.

Что меня привлекло сюда, в обитель отшельников и молитвенников? Не знаю точно, может быть, Господь приводит к Се­бе и таким образом, тогда наше чувство юмора, несомненно, от Него.

Помню однажды, во время тяжелой де­прессии, я шел в магазин за пивом. Тяже­лый взгляд, одутловатые щеки, неопрятная одежда — все во мне сигнализировало о неблагополучии. Внешнее — показатель внутреннего состояния, но и оно не отоб­ражало весь тот ад, который поглотил мою бедную душу. Я оказался гораздо слабее, чем думал, моя любовь разбилась о преда­тельство, и жизненная сила вытекла на тротуар, превратив меня в собственную тень. И вот моя тень шла за пивом — жид­костью, обещающей заменить тебе все и способной превратить тебя в ничто.

В это время единственное, о чем я ду­мал, была боль, стучащая в виски, поража­ющая тебя своим мрачным обаянием, боль огнедышащая, умеющая выжигать в тебе остатки человека. И вот неожиданно я встретил этого монаха, такого же неблаго­получного, как я сам, растрепанного, собирающего подаяние в медный ящик, уны­лого и несобранного, но все же гордого тем, что он — служитель Божий. Эта гор­дость, точнее, плохо скрываемое чувство собственного достоинства, просачива­лось сквозь сальную бороду и горело в гла­зах озорным огоньком.

Подайте ради Христа, помогите храму девяти Кизических мучеников.

Я вдруг остановился и вперил в монаха свой потерянный взгляд:
— Слушай, — ты, судя по одеянию, ба­тюшка. Вот, моя жена ушла от меня, пони­маешь, не я ушел — она ушла. Забрала сы­ночка и ушла, — я покачнулся и вытянул руки, словно пытаясь поймать голубя, и, плаксиво насупившись, замолчал.

Монах остановился, деловито пощи­пал рыжую бороду и все с тем же озорным блеском в глазах ответил мне:
— Дурачок ты, ушла, и ладно, радовать­ся надо, а ты скорбишь. Эх, приятель, все это не от большого ума, скажу тебе, — он как-то любовно, будто признав во мне свое­го, похлопал меня по плечу и продолжил поучение: — Женщины, брат, несут зло. Я, к примеру, был тоже женат.

— Представляешь, читаю однажды на кухне акафист Матронушке, моя подбегает и давай меня пилить. Дескать, денег в доме нет, а я тут молитвословиями занимаюсь. Ну, подожди ты, не кощунствуй, говорю, дай, хоть акафист до­читаю. Нет, не унимается. Ладно, думаю, до­читываю акафист, собираю вещички и в путь. Теперь нас только двое — я и Бог, — монах заметил, что я разглядываю его ящик для пожертвований, и несколько смутился.

Я дал ему понять, что не заметил эту составляющую во взаимоотношениях его и Бога, и, взбодрившись, поблагодарил монаха:
— Спасибо, отец, наставил меня на путь истинный. Батюшка, ты полностью прав... Все они... Они...
— Да-да, ты меня правильно понял, главное, не отчаивайся, они этого не до­стойны.

— Как тебя звать-то? — чернец до­стал листок бумаги и приготовился запи­сывать.
— Иван.
— Иоанн, вот что я тебе скажу, закажи себе сорокоуст, стоит всего пятьдесят руб­лей, и я, грешный, помяну тебя в своих мо­литвах.

Я выложил предназначенные на пиво деньги и робко спросил:
— А есть ли на белом свете место, где вообще их нет?
— Их?
— Да, их — женщин.

Тут монах как бы весь изменился, и озорной блеск в глазах превратился в бла­гоговейный огонь. Он поправил полу сво­его залатанного подрясника и вытащил из кармана пакет. Пронзительно взглянув на меня, монах почти прошептал:
— Есть такое место, смотри сюда, — он раскрыл пакет, и я увидел фотографию красивого храма незнакомой архитектуры и в первый раз услышал это слово — Афон...

 
... Паром подплывал к очень красиво­му большому монастырю, я спросил у од­ного дьякона из Тамбова, с которым по­знакомился в Уранополи — «небесном» городе, где выписывают пропуск на Свя­тую гору — как называется радующая взгляд дивная обитель. Оказалось, что это наш русский Свято-Пантелеимонов мона­стырь. Однако чудаковатый дьякон не очень-то его жаловал.

— Вот, брат, перед тобой так называе­мый русский монастырь, смотри и обли­зывайся.
— А почему так называемый?
Да потому что хохлы его захватили.
— Хохлы? — я сделал по возможности понимающее лицо, хотя для меня это все было больше чем непонятно.

На данном этапе каждый человек с бородой и хвости­ком волос, да еще если в черном одеянии, мне казался почти святым. И вот даже в та­ком святилище, как Афон, существуют обыкновенные земные противоречия.

Отец дьякон уже навязал мне себя в гиды-переводчики, и теперь я совершенно зави­сел от него. Сначала мы должны были вы­садиться в афонской пристани Дафни, за­тем посетить одного известного старца-грека, которому я хотел задать очень важ­ный для меня вопрос.

 
С того знаменательного дня, когда я встретил бродячего монаха с медным ящиком, прошло целое лето. За это время я здорово изменился — стал ходить в храм, исповедоваться и причащаться. Казалось, что я не просто изменился, а стал другим человеком. Вместо выкуренной сигареты я начинал день с утренних молитв, отрастил бороду и выбросил телевизор. Пиво и даже просто пьющие люди вызывали во мне праведный гнев. Мои друзья постепенно отстали от меня и даже, как мне сказал один злой язык, в узком кругу смеялись на­до мной, говоря, что я «чокнулся» и «уда­рился в Бога».

Однажды мне позвонила же­на, плакала в трубку, говорила, что сделала ошибку и хочет все исправить, но я остал­ся непоколебим — просто выслушал ее и попросил развода. Сынишке должно было в ноябре исполниться три года, я любил его и регулярно перечислял деньги на его содержание, но встречаться с ним не хо­тел, то есть не то чтобы не хотел, просто старался подавить в себе любовь к семье ради высшего, нетленного начала.

Мой духовник из Данилова монастыря укреплял мое желание отречься от мира:
— Чадо, ближние становятся нашими врагами, если мы желаем работать только Господу.

 
Теперь я хотел стать подвижником. Прочитав немало книг о Святой горе, я представлял себе, как спрячусь в одну из этих горных пещер, где сотни лет стра­дальцы монахи несли свой крест молитвы за весь мир. Может статься, что и я стану одним из этих людей, воином Христовым, бьющимся с демонами в настоящем зем­ном раю, превращающимся в ад во время духовных столкновений.

В своих мечтах я представлял себя си­дящим на маленькой скамеечке, в рваном рубище, сосредоточенно молящимся сер­дечной Иисусовой молитвой. Вот слезы мои падают на земляной пол пещеры, ко­торый постепенно превращается в меси­во; нетварный свет озаряет мое убогое жилище, превращая его в сияющий дво­рец благодати. В глубине души я думал, что старец, к которому мы идем, прозрит мое великое рвение и возьмет меня себе в ученики.

 
Дьякон с забавным именем Африкан и с не менее забавной куцей бородкой пре­рвал мои возвышенные размышления:
— Ваня, все, приехали — это Дафни. Пошли скорее, что-нибудь перекусим.

Мы, наконец, встали на святую афон­скую землю, и я увидел нечто среднее меж­ду восточным базаром и монастырем. Не­сколько магазинов предлагали свою рели­гиозную продукцию, и я узнал от дьякона еще одну неприятную деталь, что их хозя­ева — албанцы.

Затащив меня в небольшое кафе, Аф­рикан попросил меня купить две пиццы и бутылку вина. За столом отец дьякон налил мне стакан и, увидев мое нежелание упо­треблять алкоголь, состроил презритель­ную гримасу и настойчиво, даже гневно сказал:
Надо чтить воскресный день, пей давай.

Пришлось согласиться, мне совсем не хотелось попасть в число нечестивцев. Выпив бокал превосходного сухого вина, я захмелел и осмелел настолько, что спро­сил моего собеседника:
— Отче, а почему у вас такое необыч­ное имя?

Отец Африкан поморщился и тут же выпалил мне всю историю скороговор­кой. Очевидно, этот вопрос он слышал уже не впервой, ответ знал почти наизусть:
— Понимаешь, мой игумен, еще там, в России, начитался духовной литературы и возомнил себя великим старцем, поэтому решил так посмирять братию. Одного на­звал Смарагдом, меня вот Африканом, — дьякон грустно задумался и продолжил:
— Хорошо, что Гадом не назвал, а ведь хотел, — он тяжело вздохнул, и лицо его опять приняло уже знакомое мне презрительное выражение.
— А у самого-то нормальное имя — Херувим.

Я уже пожалел, что задал столь бес­тактный вопрос, было видно, что для мое­го гида имя — настоящий крест. Он пе­чально и уже не предлагая мне допил вино и мечтательно закончил тему:
— Ничего, приму схиму, тогда возьму себе имя Афанасий, или еще мне нравится имя Неофит, в честь одного старца вели­кого, — дьякон неожиданно развеселился и толкнул меня в плечо:
— Тебе нравится имя Неофит?

Мы пообедали и еле успели на авто­бус, отправляющийся в столицу Святой горы — Кариес. Само название немного напоминало мне зубную боль, но Африкан объяснил мне, что греки произносят ее название как бы с мягким знаком — Карьес, а в русских справочниках она и во­все звучит по-азиатски — Карея.

 
Наш ста­рец жил неподалеку от монастыря Кутлумуш, который находился на окраине Ка­риеса.

...Наконец, мы вышли на узкую тро­пинку, ведущую к келье старца; я сосредо­точенно молчал и старался не обращать внимания на болтовню Африкана, кото­рый на этот раз роптал на румын, селя­щихся во всех расщелинах и вместо мо­литвы и безмолвия ходящих по святогорским «панигирам» — престольным празд­никам.

Сам же мой гид не считал себя обыкновенным бродягой и постоянно подчеркивал, что несет подвиг «сиромашества» — странничества и нищеты.

Я же шел и молился, чтобы Господь открыл мне мой путь. Погрузившись в мечтания, я вновь представил себя в грязном рубище, проливающим слезы за мир. Эти представ­ления настолько меня захватили, что я прослезился и на самом деле.

Африкан не­доуменно просверлил меня своим острым взглядом и остановился около аккуратно­го маленького домика, возле которого группировались молчаливые стайки па­ломников.

 
Все, пришли, геронта Гавриил, слава Богу, сегодня принимает.

Мы дождались своей очереди и, нелов­ко озираясь по сторонам, вошли в келью. Это была приятная, увешанная иконами избушка. Отец Гавриил был небольшого роста, имел приятное благообразное лицо с маленькой жиденькой бородкой. Он же­стом указал нам на стулья и пригласил к разговору. Африкан немного переговорил со старцем по-гречески и представил ме­ня. Я кивнул и решил поприветствовать от­ца Гавриила на родном языке. Тот оценил мою вежливость и что-то спросил.

Афри­кан толкнул меня локтем в бок:
— Старец спрашивает, откуда ты.
— Из Москвы.

Дьякон достаточно бегло говорил по-гречески, и я уже не жалел, что нанял его как переводчика.
— Скажи старцу, что я хочу стать мона­хом.

Африкан передал это старцу, и они о чем-то стали переговариваться. Затем он обернулся ко мне и быстро сказал:
— Отец Гавриил спросил о твоем се­мейном положении, и я сказал, что ты был женат и имеешь сынишку.
— А он что?
— Говорит, что тебе лучше вернуться к жене и подымать сына.

Я не верил своим ушам!
— Что-что?! Отец Африкан, скажи ему, что у меня серьезное намерение посвятить себя всецело Богу.

Дьякон вновь пустился в словесные рассуждения со старцем, который махнул на меня рукой, как мне показалось, с пре­зрительным видом.

— Слышь, Ваня, старец сказал, что если у тебя на самом деле серьезные намерения насчет монашества, то ты подождешь, пока сын вырастет, и только потом, отдав все мирские долги, ты уже можешь идти в мо­настырь.
— А если ты первое благословение принимаешь в штыки, то и потом слушаться не будешь. Прям, как я! — Африкан ткнул себе в грудь пальцем.

Я был сильно разочарован таким отве­том и даже, честно говоря, принял нечис­тые помыслы против старца — уж не в пре­лести ли он? Неужели он не прозрел, как в моем сердце горит любовь к монашеской жизни? Хм? Очень странно! Взяв у старца благословение, я вышел из келий, а Афри­кан остался еще посоветоваться.

— Ну, и как мне сейчас поступать? — спросил я своего гида, который улыбался и, по всей видимости, был доволен своим посещением.
— Как-как, езжай домой, к жене и ре­бенку, старец же тебе все сказал, — Афри­кан положил мне руку на плечо.
— Пойдем в магазин, возьмем пирожков...
— Подожди-подожди, так что, мне нельзя в монахи?
— Можно, чудак! Вырастишь детей и приезжай обратно, а я к тому времени, даст Бог, стану в Пантелеймоне игуменом, — Африкан пытался ободрить меня.
— По­ставлю тебя в монастыре вторым эпитро­пом*. А может быть, и первым, смотря как будешь себя вести.

Мы пошли ночевать в Андреевский скит, где нас очень гостеприимно приняли, — Африкан сказал, что при новом на­стоятеле здесь стали поселять всех без ис­ключения, не спрашивая, есть ли у палом­ников димотирион**.

Братья в скиту моло­дые и работают по десять часов каждый день, даже в дни, помеченные в календаре как бдение***.

— Монашеская жизнь достаточно трудна, отец, — Африкан высокомерно посмотрел на меня, — так что подожди пока, поживи в миру.

Мы послушали вечерню и пошли на трапезу. Постепенно я смирился и решил принять слова старца как волю Божью.

После трапезы мы, сытые и уже до­вольные, двинулись на повечерие. Мы во­шли в большой храм и, благоговейно крестясь, стали прикладываться к иконам. Я думал, как мне позвонить жене и прими­риться с ней, не теряя собственного досто­инства. Улыбаясь, я вспомнил того монаха, что читал на кухне акафист Матронушке, и спросил отца Африкана:

— Неужели на Афоне никогда не было ни одной женщины?
Что? Посмотри сюда! — дьякон с не­годованием указал мне на русскую большую икону Владимирскую.

На Афоне всегда была и будет только одна женщина — Матерь Божья!

Начиналось повечерие, где, как всегда, читался параклис****, и мое сердце пело вмес­те с псалтосом: "Иперагия Феотоке, сосон имас" — Пресвятая Богородице, спаси нас.

Солнце садилось за Афон, лаская луча­ми верхушки кипарисов, и моя душа, впер­вые за долгое время, обрела покой.

 
 

* эпитроп (греч. έπίτροπος) — Управитель имуществом в монастыре

** диамонитирион — Разрешение на пребывание на Святой Горе Афон. Подробнее про диамонтирион здесь.

*** Братья в скиту [святого апостола Андрея Первозванного] моло­дые и работают по десять часов каждый день, даже в дни, помеченные в календаре как бдение — Это сейчас не так. Как и в большинстве афонских монастырей трудовые послушания в этом скиту не превышают по времени 5 часов в день. Очень редко, правда, бывали здесь и "авралы", "субботники" в необычное время, например, чтобы быстро выбросить накопившийся строительный мусор. Скит начал восстанавливаться в 2001 году, и тогда такие "общие работы", возможно, были чаще. Давно уже это все стало ненужным и прекратилось.

**** Начиналось повечерие, где, как всегда, читался параклис — Параклис(от греческого: παρεκκλήo - "утешение") – молебен. Другое значение - небольшой храм, отдельно стоящий или домовой, или придел в соборном храме.
Обычно на Афоне такой порядок в конце каждого дня: Вечерня, потом трапеза, потом Повечерие с Акафистом Божией Матери. Параклис, когда есть, следует сразу за Вечерней, отодвигая трапезу. Повечерие чаще всего не сразу, а непосредственно перед закатом.
Но в скиту святого апостола Андрея Первозванного типик совсем другой. Сначала трапеза (всегда в 16:00 по светскому времени, не византийскому), а потом все вместе: Вечерня, Пакраклис, Повечерие, Акафист (без перерывов). Это исключение, так на Афоне только в Андреевском скиту.

 

Станислав Леонидович Сенькин, рассказ «Только одна Женщина»
из первого сборника афонских рассказов "Украденные мощи", Москва, 2007

Страдания как плуг вспахивают землю твоего сердца

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в сети:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента

Встретил как-то лет 10 назад, дважды за короткое время, - русского паломника, который имел семью, но надеялся остаться на Афоне.

В первую встречу все было примерно как у героя этого рассказа.

Через 7-10 дней встречаю его всего сияющего.
И он рассказывает (разумеется, точных слов не помню):
- Был я в Хиландаре. Подошел под благословение к старому монаху, а в кармане у меня было яблоко (унес с трапезы, — это не считается большим грехом на Афоне). И вот неожиданно для себя достаю это яблоко и протягиваю монаху.
И тут мир враз переменился. Все стало духовным. В сердце заструилась молитва...

Поговорив с этим монахом (или может быть с другим, точно не помню), он легко воспринял совет старца - возвращаться в Россию, заниматься семьей.

Очень заметно было его преображение (со стороны). Из внутренне напряженного под грузом важных "монашеских" ожиданий, он стал спокойным и радостным, полным огня.

А всего-то пробыл на Афоне 2-3 недели...

Монахи-пьяницы.. Это полезно для читателей. Рассказ глубокий, раскрывает самую сущность монашеской жизни. Или написать про Афон, святое место, просто и хорошо уже невозможно?

Ты что-то тоже больше в критическом ключе пишешь...

Я это в насмешливом. Критическое предполагет что-то хорошее. А это насмешка и все. Такие они есть и все. "И не надо осуждать". Хороших нет и не может быть

Автор прекрасно понял аудиторию. 90 % читателей не желает серьезно разбираться а духовной жизни. Им нужно чтиво. Так я готов выдвигай тексты

"Последняя молитва старца Иосифа" - что ты в нем нашел хорошего - ответь?