Рассказ «Невычеркнутое имя» Станислава Сенькина - В Москве "Гликофилусса", икона Божией Матери "Сладкое лобзание" из мон.Филофей

В Москву со Святой горы Афон из монастыря Филофей прибыла чудотворная икона Божьей Матери «Гликофилуса» («Сладкое лобзание»).
С 10 по 15 февраля 2011 года святыня будет пребывать в храме Успения Пресвятой Богородицы в Гончарах (ул. Гончарная, 29 - на "Болгарском подворье" - московском подворье Болгарской Православной Церкви)

Чудотворная икона Божией Матери «Сладкое лобзание» (Гликофилуса) из афонского монастыря Филофей

Сколько раз игумен старо­го святогорского монастыря Филофей убеждался в том, что его братья неисправи­мы; как законный глава оби­тели, он не мог ничего сде­лать с непокорными насель­никами. Если он шел им на­встречу, они еще больше садились на голо­ву, если же применял какие-нибудь кара­тельные меры, братья начинали чуть ли не бунт — саботировали послушания и, кучку­ясь, обсуждали очередную его «выходку».

Игумен Андрей ходил ко всем афон­ским старцам с просьбой о помощи; они, конечно, сочувствовали, но боялись вме­шиваться в этот конфликт и говорили об­щие слова о смирении, терпении и послу­шании. Но даже все старцы мира не могли угасить возрастающую взаимную непри­язнь его и братии. Это все из-за отца Емилиана, думал игумен.

 
Отец Емилиан был прежним игуме­ном обители, он был учеником одного известного пустынника* и управлял Филофеем мудро и справедливо. Все любили его и почитали за прозорливого старца. Три го­да назад ему явилась в тонком сне Божия Матерь и повелела оставить Афон и пере­бираться в Соединенные Штаты. В этой мекке демократии греческая диаспора бы­ла третьей по своему влиянию, после ев­рейской и армянской. Игумен посоветовался со святогорскими духовниками и исполнил волю Пресвятой Владычицы.

На сегодня отец Емилиан основал в Штатах около двадцати монастырей и являлся не­пререкаемым духовным авторитетом для православных всех народов. Монастыр­ские братья все время сравнивали отца Ан­дрея с этим великим старцем, и понятно, что сравнение было явно не в его пользу.
Отец Емилиан был ему больше, чем родитель, Андрей выполнял все, что тот ему говорил, значительно преуспевая в по­слушании.

 
Перед своим отъездом в Штаты игумен созвал братию и сказал:
— Отцы, меня ждет новое послушание, но вы не скорбите, я все равно буду за вас молиться и считать вас своими братьями и духовными чадами до самой смерти.

После чего старец указал на него:
— Вы все знаете от­ца Андрея, его добродетели и благоговение к святыне поистине велико. Оставляю вам его за игумена, как слушались меня, так слушайтесь и его, не перечьте ему и не вставляйте палки в колеса, так как он для вас теперь законный игумен по воле Са­мой Матери Божьей.

 
Вначале братья даже с радостью при­няли новое назначение, так как любили отца Андрея за кротость, природное миро­любие и почитание старших, но уже через месяц начали роптать на него.

— Что это за нововведение, братья? — старый отец Филагрий обратил внимание на новый порядок чтения в трапезной.
— Андрей самочинник! Емилиан бы такого никогда себе не позволил!

С тех пор братья, особенно старые мо­нахи, стали подмечать его отступления на каждом шагу, но настоящая битва разгоре­лась по вопросу из-за так называемой керазмы, по-русски — угощения.

 
По афонскому типикону, братья мог­ли есть всего два раза в день**, но в совре­менном мире аскетизм не в чести, и мо­нахам трудно удержаться от тайноядения — греха, который заключается в том, что ты ешь пищу один в своей келье и без благословения.

Чтобы пресечь этот грех, во многих афонских монастырях ввели керазму — попросту говоря, чай с раз­личными сладостями. Керазма была все­гда в определенное время и благословля­лась иеромонахом. Все были довольны, но после этого любое тайноядение считалось великим грехом. Отец Андрей все­гда помнил случай, после которого авто­ритет его старца поднялся на недосягае­мую высоту.

 
В их обители сохранилась древняя святогорская традиция: игумен являлся в то же время и духовником***. И, как духов­ник, он имел право налагать, в отдельных случаях, епитимью. В Филофее был при­нят обычай публичного покаяния, когда провинившийся брат падал ниц перед вы­ходящими после вечерни из храма отцами и вслух просил прощения за свой грех****.

Однажды отец Емилиан узнал на испо­веди от одного брата, что тот, несмотря на законную керазму, тайно ест «далмадаки» — голубцы, завернутые в виноградные листья.

— Что ж ты, брат? Разве тебе не хватает трапезы и керазмы? — игумен пытался ис­править брата-чревоугодника.

— Хватает, — этот брат только недавно пришел из мира, и, чтобы его пообтесать, нужно было много смирения, терпения и старания.

— Ну, тогда вот что! — игумен сделал нарочито недовольное лицо.
— Сегодня после вечерни будешь делать метания пе­ред отцами, говоря: «Простите меня, отцы и братья, я чревоугодник». Тебе понятно?

Послушник оказался, однако, твердым орешком:
— Понятно, отец игумен, вот только я этого делать не буду. В других монастырях это не принято****.

— Как так? — отец Емилиан думал, как ему поступить в такой ситуации. С таким наглым противодействием своей игумен­ской воле он еще не сталкивался. С одной стороны, он, как пастырь своих овец, не имел права позволить, чтобы такая дер­зость сходила с рук, с другой — игумен чувствовал, что послушник подумывал, как бы уйти из монастыря, и поэтому сам про­воцировал конфликт. Но все же отцу Емилиану было открыто, что этот послушник попал на Святую гору не случайно, и в бу­дущем ему предстояло стать серьезным хорошим монахом. Поэтому он решился на необычный поступок.

Послушник после своего наглого вы­пада ожидал, что игумен накричит на него или прогонит прочь, но каковы же были его удивление и растерянность, когда отец Емилиан ласково отпустил его, а вечером сам лично взял на себя его грех. После ве­черни он пал ниц перед входящими вз трапезу братьями и прилюдно просил прощения.

Это так поразило послушника, что тот после этого совсем исправился и перестал нарушать волю отца Емилиана, также и ос­тальные братья убедились в святости свое­го игумена.

 
Правда, после святого игумена ни один другой не стоял в их глазах так высоко. Отец Андрей на каждом шагу слышал, как братья сравнивают его с прежним игу­меном и хулят его поступки. Особенно они настроились против него, когда он ре­шил отменить керазму. Дело в том, что по­сле отъезда отца Емилиана керазма посте­пенно превратилась в настоящий празд­ник живота. Простой неприхотливый чай с лукумом и пряниками вырос в пиршест­во со всевозможными тортами и сладостя­ми, на которые только способен гречес­кий кулинарный гений.

Случалось, что некоторые монахи объедались так, что потом долго мучались животом. Отец Андрей посовето­вался по телефону со старцем Емилианом, и тот благословил его упразднить керазму.

Сообщив на вечерней трапезе о своем решении, игумен столкнулся с противодействием братии, особенно стариков, ко­торые с того времени стали писать на него кляузы старцу в Америку. Борьба за кераз­му длилась два года и закончилась побе­дой братьев.

Игумену пришлось идти на уступки. Правда, керазма теперь проводилась три раза в неделю**, но количество на ней тор­тов и пирожных только увеличилось.

 
Отец Андрей с тоской вспоминал те дни, когда он был простым иеромонахом, служил в свою череду и молился в келье, с тихой и спокойной совестью. А теперь все эти скандалы смущали его душу, делали ха­рактер жестче, и молиться было все труд­нее и трудней. Все чаще отец Андрей зво­нил своему духовному отцу в Америку и «плакался в жилетку», просил его, чтобы он освободил его от тяготящего душу послу­шания. Старец всегда убеждал его терпеть и не оставлять своего места.

В последний раз между ними произошел достаточно напряженный диалог:
— Отец Андрей, терпи, дорогой, Бог тебя в скором времени вознаградит за твое смирение, — голос старца был, как всегда, мягким и непринужденным.
— Отец Емилиан, я так больше не могу! Молитва не идет, и у меня нет никакого ав­торитета перед братьями, они... они прези­рают меня.
— Через «не могу». Андрей, братья уже привыкли к тебе, если поставить другого, будет еще хуже, — старец всегда мог при­мирить его с собой и утешить в трудную минуту.

Но последний разговор оказался неудачным.
Отец Андрей почти бросил трубку — его нервная система была на грани срыва. Он был достаточно добрым и неконфликт­ным человеком, вывести его из себя было задачей не из легких. Но сейчас он уже был не в состоянии хранить мир, сейчас он хо­тел только одного — оставить свое игумен­ство. Митрополит с его родины — Волоса знал о его проблемах и давно звал его к себе в секретари. Отец Андрей любил монастырь и старца Емилиана, но сомневался в целесо­образности своего пребывания на игумен­ском посту. Он уже подумывал, что принять предложение митрополита — не самый худ­ший выход из создавшейся ситуации.

 
Однажды, после неприятного спора с экономом по какому-то пустяковому поводу, терпение отца Андрея лопнуло. Нео­жиданно ему стало вдруг спокойно и даже весело. Все! Он уходит со своего поста. Не­смотря на постановление собора и благо­словение старца. Он уходит.

Сообщив свое решение братьям и от­цам обители, он позвонил в Протат и долго выслушивал вразумление Прота о том, что не подобает оставлять по своей воле возложенное Церковью служение. Он в со­тый раз услышал притчу Господню о нера­дивом слуге, зарывшем свой талант в зем­лю, но это уже не помогало. Он принял ре­шение, и он его осуществит. Прот, перед тем как разговор закончился, сказал, что его отставка не будет принята еще в тече­ние недели.

 
Отец Андрей, подчиняясь монастыр­скому уставу, ничего не взял с собой, кро­ме некоторых личных вещей; попрощался с братьями и отцами, которые, казалось, были расстроены таким поворотом собы­тий и упрашивали его остаться. Он изви­нился и попросил у братии прощения. Весь Филофей провожал его до машины.

Монастырский шофер довез его до Дафни, и — уже бывший — игумен ждал, когда подойдет паром и он отправится на большую землю.

 
Игумен стоял и вспоминал свое безза­ботное послушничество. Неожиданно он увидел, что рядом на скамеечке сидит нео­бычного вида женщина, благородная и с царственной осанкой, одетая во все чер­ное, и записывает что-то в толстую тет­радь. Отец Андрей не страдал любопытст­вом, но здесь он не смог удержаться и по­дошел к ней:
— Простите меня, а что это вы записы­ваете?

Женщина посмотрела на него и указа­ла на подплывающий к пристани паром:
— Сегодня из Урануполи на этом па­роме на Афон приехало два человека, которые хотят здесь остаться до самой смер­ти. Я записываю их в свой журнал.

Отец Андрей посмотрел, как она запи­сала два имени, а затем вычеркнула боль­шим зеленым карандашом какие-то дру­гие имена.
— А почему вы вычеркнули другие имена?

Женщина закрыла тетрадь и ответила:
— Это те монахи, которые готовы бы­ли терпеть искушения до самой смерти, но, увы, не выдержали испытаний и реши­ли покинуть гору по собственной воле. Их имен больше не будет в моем журнале, — и она всем своим видом показала, что не на­мерена больше продолжать разговор.

Игумен задумался и отошел к парому, который уже подплыл и выпускал палом­ников, монахов и автомобили. Он поду­мал, что вот, сейчас на святую землю Афо­на приехали еще два подвижника, кото­рые посвятят свою жизнь Христу и Мате­ри Божьей.

Вдруг, как молнией, ударило в голову: а откуда здесь, на Святой горе, женщина?! Отец Андрей быстро развернулся и пошел к той скамейке, но уже никого на ней не обнаружил. Лишь вокруг было разлито не­обычайное благоухание.

Пресвятая! — монах стоял в изумле­нии перед этим явлением. Паром уже со­бирался отплывать, но отец Андрей остал­ся на берегу. Игумен внял предостереже­нию Владычицы и своим ходом вернулся в Филофей.

Братья приняли его, на удивление, лас­ково и приветливо. Отец Андрей вновь принял игуменство и с тех пор относился к благословению своего старца с еще большей верой и благоговением.

 
 
* учеником одного известного пустынника — имеется в виду великий афонский подвижник, почитаемый многими (например в Толгском монастыре РПЦ), как святой, преподобный Иосиф Исихаст (или Спилиот, то есть Пещерник). А другие действующие лица этого рассказа еще здравствуют и подвизаются на нашей Земле (имена их изменены автором).

** По афонскому типикону, братья мог­ли есть всего два раза в день — но не в постные дни. По понедельникам, средам и пятницам (и в другие посты) - только один раз в день. Прежде всего керазма ликвидировала этот "недостаток" постных дней, как-бы добавляя недостающую трапезу. Но бывают керазмы и сверх того...

*** В их обители сохранилась древняя святогорская традиция: игумен являлся в то же время и духовником — как и в подавляющем большинстве других обителях (монастырях, скитах, келлиях) Святой Горы Афон.

**** обычай публичного покаяния, когда провинившийся брат падал ниц - совершал метания перед братией — и этот обычай поддерживается во многих обителях (монастырях, скитах, келлиях) Святой Горы Афон.

 
 
Станислав Леонидович Сенькин, рассказ «Невычеркнутое имя»
из первого сборника афонских рассказов "Украденные мощи", Москва, 2007

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента!

В афонском скиту Святого Андрея Первозванного (агиас Андреас Протоклитис) эта икона также очень почитается, и имеется ее прекрасная копия в натуральную величину (больше метра по высоте). Это и не удивительно, ведь дикей (настоятель) скита - это геронда Ефрем, бывший ранее (до 2001 года) настоятелем обители Филофеу.
По духовной линии - это "внук" Иосифа Исихаста и духовный сын старца (геронды) Ефрема, основавшего в далекой Америке порядка 20-ти православных монастырей.

Станислав, насколько этот рассказ соответствует фактам жизни отца Ефрема (духовного "внука" Иосифа Исихаста)?

  1. Этот рассказ основан на реальной истории бывшего игумена монастыря святого Павла отца Эмилиана (про вразумление Матери Божьей).
  2. Потом история про отца Ефрема, который сейчас в Америке (история с далмадаки).
  3. И проблемы с которыми столкнулся нынешний игумен Филофея, когда его начинают сравнивать с отцом Ефремом.

Так что главный герой рассказа отец Андрей - персонаж собирательный.

В Симонапетра был настоятель Эмилиан. Он и сейчас жив, но не игумен (по старости). Книжка его выходила.

А в Святом Павле уже давно игумен Парфений, замечательный старец.

Не перепутал? Или до Парфения был герондой Эмилиан?
А вообще что-то подобное я кажется слышал про самого старца Парфения. Может это он?

Игуменом Филофея, после Ефрема "Американского", был его ученик архимандрит Ефрем.
И почему-то он перешел с небольшой братией в 2001 году из Филофея - поднимать руины скита Святого Андрея. Тогда-то я чудесным образом и познакомился с ним.

Я не интересовался причинами перехода, и поэтому подумал, что ты как раз их и описываешь...

Простите меня, это все не имеет для нас большого значения (кто, куда, зачем)...
Так что неважно, кто в точности послужил прототипом и как в точности все это было на Святой Горе Афон.

Рассказ то очень жизненный, хорошо передает святогорскую монашескую атмосферу, искушения, помощь Божию и победу христианства над злом!
Так что м.б. и не стоило мне спрашивать о частностях...

Да, Эмилиан был в Симонопетра. До геронды Парфения был игуменом в Агиа Павел отец Андрей и история с явлением Б. М про него. По крайней мере, мне так рассказывали.

А с о. Ефремом из скита святого Андрея,.. там что-то наподобие раскола произошло... Думаю, не стоит на этих деталях фокусировать внимание...

Ну раскол - это ведь круто. Все бы знали, как про Эсфигмен.

Так что, понимаю, ты имел в виду что-то другое.
Ну а слово "раскол" не поминай всуе...