Рассказ «Доминиканец» Стаса Сенькина из книги "Совершенный монастырь" - «Многие же будут первые последними, и последние первыми»

Святая Гора Афон. Старец (геронта) Иосиф Ватопедский и геронда Ефрем Катунакский (слева)

 
Сегодня небо было серым и задумчивым, обрывки туч сбивались в свинцовые стаи. Воздух был влажным и солоноватым - морось заставляла старого монаха поёживаться и кутаться в рясу, как в теплый шерстяной плед. Пожилой афонский монах со странным для Афона и вообще для православия именем Ансельм внимательно наблюдал за рокочущими волнами, разбивающимися о скитской пирс. Хоть и страшно было это море в гневе своём для людей, но эти раскатистые волны могли погубить лишь тело, когда как житейское море легко могло поглотить и самую осторожную и даже праведную душу…

Отец Ансельм тяжело вздохнул, скорбя о своих грехах. Будущий афонит родился в простой католической семье, вырос набожным католиком и был пострижен в монахи доминиканского монастыря, в котором провел много лет. До сих пор он с любовию вспоминал свою аскетичную келью, где коротал свои часы в молитве.

Так бы и окончил отец Ансельм свои дни в тихой доминиканской обители, если бы, как добрый монах, не оказал послушание своему аббату, который поручил ему одно важное дело, миссию, справившись с которой, он мог бы считать свой жизненный путь удавшимся.

Но опытный, пожилой уже католический монах-доминиканец успешно провалил эту миссию…

 
Отец Ансельм невольно улыбнулся, вспоминая, как он с готовностью послушника и с радостью, что сможет пожертвовать своим покоем ради Христа, согласился на миссионерскую деятельность. Ему нужно было вести проповедь в дремучих странах центральной Африки, борясь с прозелитизмом греков. Нельзя сказать, что только тогда он в первый раз услышал это слово – Афон, ведь монах был специалистом по греческому языку и истории Византии, его мать была гречанкой, а отец сицилийцем. Всё детство будущий монах провёл в Палермо, закончил с отличием иезуитский колледж, а затем окончил Католический университет в Милане и получил степень магистра богословия. Его, вне всякого сомнения, ожидало блестящее будущее, но вскоре после выпускного вечера, когда он снял с себя нарядную богословскую мантию и конфедератку, Лучиано – так его звали тогда – облачился в доминиканскую рясу с капюшоном, подпоясанную кожаным поясом. Он стал послушником.

По прошествии трехлетнего искуса его постригли в монахи. Годы незаметно пролетали в трудах и молитвах. Послушанием отца Ансельма было переводить малознакомые богословские труды с греческого и поварить на кухне. Характер Бог ему дал спокойный и миролюбивый, поэтому особых искушений у него не было. Река жизни текла от утра к утру, от ночи к ночи, а он лишь наблюдал за её течением с тихого островка. Каждый день в сети попадала рыба и пёкся хлеб – Бог заботился о монахах. Отец Ансельм провел в монастыре несколько десятков лет и незаметно для самого себя состарился. Он никогда не смотрелся в зеркало, но однажды обратил внимание на свое лицо, отразившееся в металлической глади новой сковородки. Ансельм не ужаснулся, но, конечно же, удивился: он уже был стариком, настоящим стариком, каждый новый закат всё вернее приближал его к могиле, где будет лежать его тело до второго и страшного Пришествия Господня. И тут в спокойной заводи его ума пробежала рябь сомнения – а готов ли он к смерти? Христос принёс людям себя в жертву и призывал следовать по своему пути. А какую жертву сам монах Ансельм принес Господу? Вера была для него счастьем, а монашество – радостью, сравнимую с радостью отцовства. Какую жертву он принес?

Поэтому когда кардинал Мадзини попросил старенького аббата их монастыря подобрать несколько толковых монахов для того, чтобы отправить их с миссией в Центральную Африку, отец Ансельм сам вызвался помочь.

 
Ситуация с католической миссией была не самая лучшая. Помимо вездесущих протестантов в регионе вели активную миссионерскую работу греческие священники-схизматики, которые приезжали в Чад в основном с Афона. С протестантами католики старались не дискутировать и вообще поменьше общаться. А вот с афонскими монахами можно было иметь дело. Вот только спорить с ними было трудно и вообще их миссия была достойным противником. Поэтому кардинал Мадзини предписал аббату следить за качеством образования новых членов миссии, чтобы вновь прибывшие были знакомы с восточной традицией и желательно знали как греческий язык, так и восточных Отцов Церкви позднего периода, для того, чтобы успешно участвовать в богословских диспутах...

 
Ранним утром отец Ансельм отправился в Чад с группой католических миссионеров. Он выполнял послушание своему духовному отцу, старенькому аббату, – как Самому Богу, понимая, что возможно это его последний экзамен перед отходом в вечность. К тому же, это было с его стороны и настоящей жертвой, потому что ему крайне тяжело было покидать монастырь – свою любимую духовную родину. Возможно, он уже никогда не увидит Италию и будет похоронен в чужой африканской земле, возле огромного озера Чад.

Первая католическая миссия была открыта здесь ещё в 1929 году, поэтому отец Ансельм ехал не проповедовать среди неграмотных язычников с молитвенником в руке, а работать катехизатором в составе большой и хорошо организованной группы проповедников.

Кардинала Мадзини безпокоило, что в последнее время усилилась проповедь греческих священников, которые довольно успешно справлялись со своими миссионерскими задачами и привлекали в ряды православия новых членов, в том числе и из католицизма. Хотя отношения между католиками и православными ввиду подавляющего и зачастую агрессивного мусульманского окружения были вполне терпимыми, кардинал усмотрел в такой слишком мягкой позиции и толерантности угрозу интересов святого престола в Африке.

– Вы должны быть "мудрыми как змеи" (так говорил Христос апостолам, посылая их на проповедь, добавляя: "и просты как голуби"), – напутствовал он в аэропорту Рима доминиканцев.

– Берите пример с основателя своего ордена, нашего отца святого Доминика, чьими трудами была остановлена опаснейшая лангедокская ересь. Будьте приветливыми со схизматиками, не навязывайте им ничего, побольше улыбайтесь, но не забывайте, что мы хоть и молимся одному Христу, но понимаем Его по разному. Пусть проповедь ваша будет не только словами, но и делами. Веселитесь с радостными, плачьте с грустными, и да поможет вам Бог!

Отец Ансельм тяжело вздохнул, вспоминая эпизод прощания в аэропорту. Тогда он навсегда простился со своей родной Италией…

 
…Природа Афона напоминала ему Сицилию, но только отчасти.

Старец Иоаким с Кавсокаливии, к кому он часто ходил за советом, нередко приговаривал:
- Эх! Где душе хорошо, там и родина. Смирись, отец. – И монах, привыкший за долгие годы к повиновению, смирялся, отказываясь от своей культурной и национальной идентичности, ради истины, которая открылась ему на Афоне.

Отцу Ансельму было трудно. Многие афониты-святогорцы не доверяли ему, подозревали в ересях и других нечистых замыслах вплоть до шпионажа. Тяжело давались такие простые вещи, как не брадобритие (афонские монахи даже не подравнивают бороды - как растет, так растет). От многих других вещей, которыми был занят его быт в доминиканском монастыре, ему пришлось напрочь отказаться и привыкать совсем ко другому. И это всё на старости лет.

Его прежние братья, мягко сказать, не понимали его, считая Ансельма вероотступником и прельстившимся, никто не поддерживал с ним отношений из старых. Когда он улетал из Африки, никто из католиков не пришел с ним проститься. Они недоумевали, почему отец Ансельм так поступил с ними, почему бросил свою семью и ушел брататься с чужаками.

Новые единоверцы – афониты - также не могли принять его полностью, зная о десятилетиях, проведённых среди доминиканцев. Некоторые считали, что чувственная католическая молитва навсегда отравила его душу и неодобрительно смотрели когда бывало в молитвенном порыве монах скрещивал обе ладони, прижимая их к сердцу. Бывшему доминиканцу приходилось испытывать странное чувство стыда за проявления католической религиозности, которую нельзя было скрыть. Хотя он не стыдился ни своего прошлого, ни настоящего. Больше всего он не хотел бы испытать стыд в будущем...

Ему оставили только имя – Ансельм, хотя для этого даже пришлось отправлять запрос на имя святейшего вселенского патриарха. Он потерял всё: родину, друзей, братьев, не приобретя в полной мере новых братьев и друзей и, конечно же, новой родины. Но зато он приобрел Христа, того самого, которого исповедовал всю жизнь в Италии и в пряных саваннах Чада.

Здесь, на Афоне, он словно бы погрузился в прошлое Европы, когда католики ещё не знали спорных нововведений Второго Ватиканского собора, когда были отменены культы многих святых, пересмотрены многие важные католические понятия в угоду времени, ради, как это говорилось, приобретения потерянных овец. Но отступив от прошлого, Папа приобретал настоящее, но терял будущее. Теперь, глядя в недавние шестидесятые, Ансельм понимал, что католики проиграли битву и за настоящее – все меньше людей заходило в храмы. А в некоторых странах священные здания уходили с молотка. В них устраивались музеи и даже мечети. Этому было трудно поверить, но Европа отказывалась от Христа! Европа уходила в руки того самого антихриста, которого «отменил» Папа.

На фоне этих событий, отцу Ансельму ещё незыблемей казалась твердыня Православия, веками сохраняющее свои традиции и обряды…

 
… Их африканская миссия располагалась на берегу большого озера Чад. Чернокожие напоминали отцу Ансельму детей – они умели искренне радоваться, но монах ни секунды не сомневался, что они с такой же детской непосредственностью смогут перерезать кому-нибудь горло. Периодически миссия подвергалась нападкам со стороны мусульман – агрессивного арабского большинства. Эти нападки носили обычно характер угроз и дальше этого дело обычно не доходило, хотя старейшие братья помнили случай поджога костела. В поджоге потом признался один местный колдун, который, по его словам, боролся с оккупантами. Французское посольство сильно помогало всем католическим миссиям, но никто не мог гарантировать безопасность монахов.

В нескольких милях от их католической миссии располагалась миссия греков. Несмотря на то, что христиане старались держаться вместе и помогать друг другу, в последнее время отношения между двумя общинами были напряженными. За последние пять лет к грекам ушли более десяти чернокожих католиков. Чем их прельстили греки оставалось только догадываться. В их миссию приезжали монахи с полуострова Афон, более известный как Святая Гора. Они менялись через каждые три-четыре месяца.

В отличие от монахов, чернокожие христиане дружили друг с другом, невзирая, к какой церкви они принадлежали. Постепенно они стали задавать не очень удобные вопросы про непогрешимость святейшего отца (Папы римского) и "Filioque".Необходимо было что-то делать, чтобы отстоять честь святого престола перед чернокожими новообращенными христианами.

На братском совете решено было устроить богословский диспут, как это часто бывало в средние века. Отправили к грекам посланника с предложением, и греки с явным удовольствием приняли вызов. Решено было провести первый диспут в селении Мганда на спортивной баскетбольной площадке. Мганда находилась как раз между двумя миссиями и являлась самым удобным местом для подобного рода мероприятий. Решено было вести диспут на французском языке, который понимали все.

Нельзя сказать, что отец Ансельм был обрадован решением совета доминиканских монахов выставить его на диспут как самого образованного из всех монахов миссии. Но как истинный монах от привык отсекать свою волю и стал готовиться к диспуту. Чернокожие активно обсуждали предстоящий диспут, от его исхода зависело очень многое. За неделю до объявленной даты отец Ансельм закопался в книгах, молясь своему небесному покровителю святому Ансельму Кентерберийскому, чтобы он даровал ему мудрость против лукавых греков…

 
… Отец Ансельм посмотрел на часы: подходило время вечерни. Он вычитывал её как на греческом, так и на латинском. Над Афоном сгущалось небо, тучи слетались со всех краёв земли. Монах поковылял в свою каливу. Он жил один, несмотря на то, что к нему иногда просились в послушники. Зайдя в маленький храм, он затеплил лампадки и открыл нужные богослужебные книги. Вечерня с акафистом Матери Божьей длилась у него около часа. Затем он обычно читал по гречески или шел на прогулку по скиту. Сегодня в связи с плохой погодой прогулка отменялась, значит, остаются книги.

Что-что, а это монах Ансельм знал хорошо: не в книгах мудрость, а в чистом сердце, перемолотом жерновами искушений. В книгах были знания для просвещения ума, но истина познается не умом, а сердцем. Он навсегда запомнил, как открылся ему Христос. Это произошло вскоре после того самого диспута, затеянного монахами католической общины в Чаде.

 
… На диспут пришло более ста человек. Кроме католиков и ортодоксов там присутствовали ещё и протестанты – их представители тоже хотели поупражнятся в красноречии, считая себя фаворитами.

Диспут начался в спокойной манере, обсуждались вопросы непогрешимости Папы, "Filioque" и католический догмат о непорочном зачатии Пресвятой Девы. Также обсудили исихазм и духовные упражнения Игнатия Лойолы. Эти вопросы не слишком-то волновали и интересовали зрителей, которым было важно посмотреть на интеллектуальную схватку как на увлекательное спортивное мероприятие. Самым главным здесь была победа. Отец Ансельм выглядел вполне достойно. По уровню образованности он намного превосходил своего оппонента – молодого самоуверенного афонита, который воспламенялся гневом, когда не мог опровергнуть доводы соперника.

Протестантский пастор старался не вмешиваться в диспут, большинство обсуждаемых вопросов было ему мало знакомо, и они казались ему незначительными. Он лишь многозначительно улыбался и повторял: «Братья, что бы сказал Христос на это ваше "Filioque"? Братья, представьте себе, не рассмеялся ли Христос или апостол Пётр на догмат о непогрешимости Папы?» Пастор излишне не утруждал себя, явно считал себя выше всяких «средневековых» споров, занимая таким образом весьма удобную и высокомерную позицию.

Диспут длился около двух часов. После него отцы католической миссии поздравляли отца Ансельма и одобрительно хлопали его по плечу. Он тогда чувствовал себя почти счастливым, думая, что достойно защитил честь святого престола. Но это ощущение оказалось ложным…

 
… Отец Ансельм встал за аналой, опираясь на него одной рукой и со вниманием начал читать вечерню. Молитва шла сегодня легко, несмотря на непогоду и внезапно нахлынувшие воспоминания. Он неторопливо и обстоятельно прочел сто третий псалом на латинском языке наизусть, а затем читал на греческом. Какие-то слова он не понимал, но красота греческого языка пленяла ум, который вместе с сердцем возносился к горнему. В который раз монах Ансельм облегченно вздохнул - ему очень повезло что он здесь.

 
Здесь, на Афоне, отец Ансельм получил уникальную возможность побыть наедине с Богом. Вначале, когда он перешёл в православие, монах практически не видел различий между католицизмом и ортодоксией. Он считал, что давно пора духом любви преодолеть средневековые анафемы и единым строем выступить против безбожия современного мира.

Но затем он стал замечать неприметные ранее, но важные отличия православия. Например, совсем недавно он с удивлением понял, что православные иконы не трехмерны, как католические священные изображения. Это было очень существенное отличие, так как православная исихастская традиция признавала воображение силой, вредящей настоящей молитве, когда как в католической традиции – воображение было её локомотивом.

Каждый день он открывал для себя что-то новое, и душа ощущала перерождение. Если бы он перешел в православие ради суетной мирской славы и приобретения каких-нибудь материальных благ, хоть в малой степени, он бы не чувствовал себя уверенно и не смог бы перенести порицания доминиканских братьев. Хотя можно сказать, что его небольшая афонская келья была великим сокровищем и по сравнению с ней дворцы богачей не представляли никакой ценности. Потому что в келье – чреве – он рождался в жизнь вечную. Как бабочка в коконе, предчувствующая солнце и радость дня, тянется к свету, предчувствовал отец Ансельм Христа и жизнь вечную. Он тянулся к Господу всеми силами своей души; как ребёнок протягивает руки к своим родителям, желая обнять их, благодаря за жизнь и любовь, так славословил он Христа на всех языках, которые только знал.

Обращение не перечеркнуло его опыт подвижничества в доминиканском монастыре, но, напротив, дало ключ к пониманию многих событий, что происходили с ним в прошлом. Он был достаточно мудр и не пытался обратить своих католических братьев, понимая, что случай его обращения уникален. В тиши своей кельи отец Ансельм благодарил Господа за то, что Он помог ему возненавидеть благой ненавистью свою земную родину ради приобретения родины небесной.

 
… Тогда, после фактической победы на диспуте, когда отец Ансельм на голову превосходил противника и благонравием, и знаниями, и риторикой, он пошел в свою келейку утешенный. В тот момент он никогда не подумал бы, что через какой-то месяц он покинет миссию и навсегда уедет на Святую Гору Афон.

Когда у него спрашивали причину перехода в православие, тем более на старости лет, отец Ансельм обычно отмалчивался или говорил общие слова, что Бог его просветил. Он не любил говорить об этом, потому что это было слишком сокровенным, чтобы выносить на общее обозрение. Хотя многие считали, что он не имеет права скрывать причину своего обращения, потому что должен прославлять Бога через чудные дела его.

Ведь что могло убежденного доминиканского монаха, состарившегося в монастыре, заставить изменить не только обету послушания, но и собственной вере? Наверняка, это какое то чудо, или откровение. Иначе и быть не могло. Но он ничего подобного не говорил, поэтому и не вызывал достаточного доверия среди афонитов. Только сиромахи-румыны любили его и часто навещали старого монаха. Он делился с ними чем мог и предоставлял ночлег. Немногословный и добрый старый монах со странным для Афона именем Ансельм.

 
… Монах закончил вечерню, затушил лампадки, но ещё долго не уходил из храма, с любовью взирая на старенькие иконы.

 
Чудо ли привело его на Афон? Наверное, всё-таки да – чудо. В первую неделю после судьбоносного диспута, монах пребывал в хорошем расположении духа – все хвалили его за то, как он справился с хитрым греком. Постепенно эта радость прошла, но на её место не пришел покой. Дух его с новой силой начал смущаться, и днем и ночью монах спрашивал себя: «какую жертву могу принести я своему Богу – любящему нас Христу?» Он смог победить грека силой ума и многознанием, но куда он мог привести этих чернокожих? Какие доводы можно привести им и, прежде всего, самому себя, объясняя богоотступничество Европы? И нужно ли греку что-нибудь объяснять, когда древний патриархальный Афон бросал вызов всем современным европейским ценностям, а его монахи готовы были умереть, но отстаивать то, во что верили на протяжении тысячи лет - Православие.

И вот однажды монах внимательно читал Евангелие, как он делал по вечерам и натолкнулся на такие слова Господа:
29. И всякий, кто оставит дома, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную.
30. Многие же будут первые последними, и последние первыми. (Матф. 12).

 
Отец Ансельм задумался. Он оставил своих родителей и друзей ради жизни в монастыре и сделал это с радостью. Он оставил своё монашеское братство ради просвещения дикарей. Хоть и грустно ему было покинуть своё прежнее монашеское уединение, но радость от того, что он хоть чем-то сможет уподобиться Христу, перекрывала естественную земную скорбь.

 
Казалось бы, ему стоило бы успокоиться на этом и не искать большего. Но в сердце отца Ансельма загорелся настоящий огонь. И в голове стала крутиться странная мысль: а может ли он оставить самого Папу ради Христа? Сначала он думал, что эту мысль влагает ему сатана, стремящийся оторвать доминиканца от истинной католической веры. Разве можно противопоставлять Христа и Папу Римского – наместника престола апостола Петра? Разве можно предать свою веру, в которой был воспитан многие годы?

И тут как тихое дуновение Ансельм услышал тихий женский голос:
– Можно оставить и Папу Римского и веру отцов,
но только ради истины, ради Христа.

 
Монах вздрогнул от неожиданности, обернулся и увидел на подоконнике небольшую греческую иконку Матери Божьей с Младенцем. Иконка лежала в пыли, за окном виднелась красноватая саванна и заходящее солнце. Монах не понял, откуда появилась здесь эта иконка, ведь он всегда содержал свою келью в простоте и чистоте, не допуская никаких посторонних вещей и предметов. Он осторожно поднял её, очистил от пыли и положил в карман.

И тут глаза его увлажнились слезами: перед внутренним его взором пронеслись войны и другие человеческие страдания. Люди терзали друг друга, люди ненавидели друг друга, люди боялись друг друга; но, вместе с тем, люди не переставали любить. Отец Ансельм беззвучно плакал, ему хотелось, чтобы все эти люди были счастливы и любили Бога. Чтобы зло отступило в небытие, где ему самое место…

 
… Через месяц он уговорил местного епископа отпустить его на Афон с ознакомительным визитом. Впервые за долгие годы отцу Ансельму пришлось снять монашеское и одеть мирское, для того, чтобы без проблем пройти на Святую Гору*. Он снял с себя доминиканскую рясу и положил её в сумку.

Афон принял отца Ансельма приветливо. Его окружали греческие священники, монахи и миряне, на море в ту пору был штиль, ясное солнце светило, освещая полуостров, который с незапамятных времен заселили православные монахи.

Отец Ансельм должен был обойти все святогорские монастыри за две недели, а потом вернуться назад. Когда он дошел до Иверского монастыря, то увидел в часовне ту же самую икону, репродукцию которой нашел месяцем раньше. Эта икона называлась Вратарницей Афона или Иверской иконой Божьей Матери.

Паломники один за одним подходили прикладываться к иконе. За ними пристроился и отец Ансельм. Он решил попросить у Божьей Матери вразумления как ему стоит поступить. Что-то внутри его сердца говорило ему, что Афон – его настоящая духовная родина. Хотя разве он мог бросить своё братство, народ, земную родину и религию, просто основываясь на внутреннем голосе и на не совсем внятных ощущениях и переживаниях?

Но, давя сомнения, в его сердце росло желание чуда, возрастала жажда внутреннего перерождения и обновления…

 
… Через две недели отец Ансельм принял православную веру через миропомазание. Постриг сохранился за ним. Старцы Великой Лавры приняли во внимание столь мужественный поступок доминиканца и сразу же дали ему омологию (афонскую "прописку") на одну келью, где отец Ансельм и поселился…

 
… Вот и закончился ещё один день жизни Афона. Отец Ансельм, благодаря Бога за это, лег отдыхать. Воспоминания, которые наводнили его душу сегодня были частью его прошлого, за которое ему не было стыдно. Не стыдился монах и настоящего, потому что взгляд его был устремлен только в будущее – туда, «где нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но везде и во всём Христос» (Кол. 3:11).

Станислав Леонидович Сенькин

 
* Впервые за долгие годы отцу Ансельму пришлось снять монашеское и одеть мирское, для того, чтобы без проблем пройти на Святую Гору -

Святую Гору Афон могут посещать мужчины любого вероисповедания (и даже неверующие). Католические монахи могут быть в своей привычной одежде. Видел как-то такого монаха в очень странном одеянии в трапезной афонского монастыря (а трапезная и храм на Афоне почти одинаково чтутся, так что мог он и в храме быть в своем "наряде"). Прим. Паломника

 

Рассказ «Доминиканец» Станислава Леонидовича Сенькина из последней, 3-й книги его афонских рассказов "Совершенный монастырь"
«Многие же будут первые последними, и последние первыми»
История обращения в православие доминиканского монаха

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в сети:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента

этот рассказ просто нет слов

Спасибо автору за чудесные рассказы! Читала все книги Станислава, радует, что в наши дни есть талантливые православные прозаики, мастерски владеющие пером! Ни одного лишнего слова, точно, верно и ярко...