Рассказ «Брак лакерды» - Станислава (Стаса) Сенькина из последней его афонской книги "Совершенный монастырь" - Карульские монахи

 
Крестный ход в афонском скиту Святого Андрея Первозванного (слева грек-монах со скитской иконой Божией Матери, справа русский монах с головой Апостола Андрея) – «Брак лакерды» – рассказ Станислава Сенькина из его афонской книги Совершенный монастырь

– Пьем водку, пьем ром, а в Россию не пойдем. – Старец Никанор карульский очень любил эту шутку, потому как полагал, что Третий Рим навсегда пал, несмотря на пророчество старца Псковского монастыря Филофея. Он не хотел возвращаться домой и, в узком кругу, любил иную присловицу: «Где хорошо, там и родина».

Никанор официально принадлежал к Русской Православной Церкви заграницей и люто ненавидел «красных» попов, почти так же, как Иуду. Может быть, даже больше, потому как последний не до конца понимал, что он делает, а эти предатели, зная истину, пошли на сделку с комуннистическим сатаной.

После публикации в Америке дневника его духовного отца Феогноста, в котором старец раскрывал секреты умного делания, к Никанору потянулись русские эмигранты, помогающие ему и другим, оставшимся на горе старым монахам выжить. Эмигранты привозили спиртное, сутаж для плетения четок, одежду, деньги и покупали у стариков духовную литературу. На вырученные средства старцы хоть как-то перебивались и не умирали с голоду.

Отец Никанор жил здесь очень давно. Он был так стар, что как-то видел в Петербурге святого царя Николая на военном параде, о чем всегда охотно рассказывал своим посетителям. На Афон он попал весьма необычным способом.

Нынешний схимник Никанор был простым рядовым Захаром и раньше воевал в рядах русской армии. Первая мировая война занесла его на Балканский полуостров, где он сражался в составе 2-я Особой пехотной бригады против коварных болгар, присоединившихся к германской коалиции. Он всегда с особенным благоговением вспоминал тот давний диалог со своим сослуживцем, уже умершим здесь же, на святой горе, несколько лет назад. Диалог, который заставил их покинуть линию фронта.

Бои тогда велись в Македонии - спорных землях трех балканских государств. Наши солдаты давно не мылись, не могли как следует поесть и поспать. Прекрасная горная природа уже давно приелась, брынза и орехи набили оскомину, и солдаты грезили о родных лесах и полях; огромная вершина Шер планины казалась им горой смерти. Злобные и огромные македонские овчарки, точно Церберы, гармонично дополняли эту мрачную картину.

В тот день они лежали в грязном окопе, сжимая в руках ржавые винтовки. Вокруг стоял сырой туман, мерзко обволакивающий пространство, моросил дождик, медленно и уверенно превравший глину под ногами в месиво.

– Слушай, Антип, а что это болгары поперли против нас, не мы ли их спасли от турков?

– Да мы, кто же еще, Захар! Спасли «братушек» на свою голову, а они нам здесь свинцом отплачивают. Как мне объяснил поручик, братья сербы, невзирая на рекомендации нашего министра Сазонова, решили присоединить к себе Македонию, точнее, к своему воображаемому панславянскому государству, ну, а болгары издавна считают эту территорию своей, вот и стали союзниками немцев. И из-за какого-то гористого куска земли, где ни картошки не посадишь, ни пшеницы не посеешь, весь сыр-бор. Словно в нашей родимой Курской губернии Плотниковы с Волковыми бьются, как охотничьи борзые за кусок мяса, споря о заливных лугах близ новосёлок. Славяне и православные христиане уничтожают друг друга, как какую-то лютеранскую немчуру!

– Да болгары никакие не славяне! Зря мы их вообще освободили.
– А кто же они тогда?!
– Поручик говорит, что сущие турки.
– Турки? Надо же! А лопочут почти по-нашенски.

Редкие пули свистели в воздухе, и русские воины лениво заряжали свои винтовки и стреляли в направлении воображаемого противника. Никто не хотел воевать и наступать, просто палили бесцельно с обеих сторон, потому что таков был приказ. Это была глупая война, никто не знал из-за чего, в общем то, началась эта великая заварушка.

– Слушай, а зачем убили этого Хфердинанда?
– А Бог его знает, – друзья вглядывались в туманную даль, надеясь хоть что-то разглядеть. – Антип! У тебя махорка еще осталась? – Захар с утра выпустил уже шесть пуль и законно считал, что на сегодня хватит воевать.

– Давай, брат, подсмолим дыхалку. - Сослуживцы спустились в окоп и скрутили две «козьих ножки» - Ты, Захар, слушаешь агитаторов? – Даже на южном фронте революционные идеи уже пустили свои побеги, и самая привлекательная из них звучала: «бери шинель, иди домой». – Я думаю, брат, они, хоть и нравом подлецы, во многом правы. На кой нам сдалась эта война?

– Война-то она, конечно, никому уже не нужна. Но, Антип, сии агитаторы – слуги самого дьявола. Этот их Керенский, как пояснял отец Епифаний, отъявленный масон и богохульник. – Захар вновь зарядил винтовку, поднялся и выпустил пулю вдогонку усиливающемуся ветру.

– Да уж! Бога эти нечестивцы точно не признают. А что же мы тогда воюем за такое правительство?

– А куда пойдем, Антип? Домой, к Керенскому? Да и за дезертирство полагается как-никак расстрел. – Солдаты скрутили из листов полкового устава еще по одной «козьей ножке» и задымили. – Может, в монахи подадимся? Мы же почти в ста километрах у самого Афона.

– Ахфона? Это святой горы, что ли? – Антип был курянин и произносил букву эф с особым выговором, как «хф», что всегда смешило его друга. – А что, мысль недурная.

С этого момента друзья стали планировать побег. Через неделю они на золотой рубль Витте, который Антип хранил на всякий случай, купили недельный запас продуктов и пошли по направлению к греческой границе. Долгие же мытарства прошли сослуживцы, прежде чем добрались до Святой горы! Но результат стоил того – Захар дожил до глубокой старости, став схимником с именем Никанор и даже почитаемым в Америке и Европе православным старцем. Можно сказать, его жизнь удалась.

Но вначале все было не просто – бойцы поселились на скиту Крумица, что находится почти рядом с Уранополи, где прожили три года. Захару не понравилось, что здешние монахи почти не молились, а только всё работали и ели.

– Почему вы не учите нас творить иисусову молитву? – как-то раз он пристал к самому скитоначальнику. – Везде во всём Добротолюбии даны указания, что настоящий монах должен изучить художественную молитву. Это, так сказать, цель всего монашеского пути. А мы только работаем, словно миряне. Даже мясо едим, а в Добротолюбии написано, что…

Отец Дорофей – скитоначальник Крумицы – не любил настырного послушника. Осторожно, пытаясь не выказать неприязни, старый иеромонах перебил бывшего бойца: – Ты только думаешь, Захарка, что ищешь истину, но на самом деле твоё не очищенное от мирских страстей сердце желает быть отличным от других монахов. Неужели ты думаешь, что ты, который еще вчера позорно бежал с фронта, курил махорку и пил вино в кабаках, умней и опытней нас, которые уже состарились на горе? Как будто только ты понял смысл Добротолюбия, а другие отцы слепы. – Дорофей на секунду задумался. – Такой же горделивый дух был и у имяславцев. Их даже пришлось изгнать с Афона при помощи войск, настолько они ослепли в своем безумии. Так что помни: основа монашеской жизни не молитва, а послушание. Делай, что тебе говорят, и без труда войдешь в Царствие Небесное. – Пожилой скитоначальник благословил Захара и, напевая припев акафиста Божьей Матери, неторопливо пошел дальше по своим делам.

Но пытливого Захара не устроило такое объяснение. Через какое-то время он, оставив своего друга Антипа на Крумице, поселился на келье Иверской иконы Божьей Матери, в которой жил суровый старец Феогност. Келья находилась в самом суровом месте Афона – скиту Каруля. Скит до сих пор представляет собой прилепленные к скалам, похожие на ласточкины гнезда, домишки келий. Только сильные духом и телом могут избрать для жительства эти дикие места. От кельи до кельи можно добираться только держась за специальные цепи, иначе рискуешь сорваться в пропасть. Каруля взрастила немалое количество подлинных подвижников, одним из которых и был незабвенный старец Феогност.

Он был настоящим подвижником, но обладал при этом раздражительным характером и крутым нравом. Послушники у него не задерживались, только Захар, испытав непритворную любовь старца к молитве, всё терпел и смирялся. В конце концов, отец Феогност привык к нему, и они прожили вместе десять лет до самой кончины старца.

Отец Никанор принял от учителя схиму, келью и молитву, которой тот его обучил. Единственное, что послушник не мог перенять от своего старца, так это его политическую терпимость к советскому государству. Когда Захар начинал хулить «красных» попов, Феогност обычно говорил: «Брак лакерды». Эта была одна из присловиц в Иверской келье. Это выражение переводилось с турецкого как «плохие слова». Так подвижники контролировали друг друга, если кто-нибудь вдруг начинал осуждать.

– Батюшка, причем здесь брак лакерды, ведь в этом бесовском Советском Союзе уже нет церкви, все верные мученически погибли под острым ножом красного дьявола. А те попы, которые входят в так называемую московскую патриархию, - это же настоящие еретики! Я сам видел журнал с фотографиями заседания их синода - в зале, обитом красной парчой, словно кремлевский дворец съездов, выступает митрополит, начиная свою речь словами: «Как говорит наш великий вождь Иосиф Сталин», а его портрет, в фуражке и с усами, висит вместо иконы. Тьфу! Это же натуральное безобразие!

Старец, который мог придти в гнев попросту из-за неправильно положенной вещи в этом случае с большим терпением объяснял своему послушнику: – Захар, разве Господь учил нас выносить свой суд?

– Да я, отец, не сужу, но эти «красные попы»…
– Брак лакерды!

– Захар уже сколько раз замечал, как его старец с упорством не замечал отступлений советских архиереев, подписавших декларацию митрополита Сергия и даже, казалось, сочувствует им.

Послушник почитал своего старца, но отнюдь ему не раболепствовал, имея на многие вопросы свое, особенное от наставника, мнение. После того, как отец Феогност постриг Захара в монашество, их отношения «ученик-учитель» перешли на другой уровень. Теперь они вели подвижническую жизнь по взаимному совету. Никанор часто спорил со старцем и давал ему рекомендации даже относительно Иисусовой молитвы, которую любил и практиковал долгие годы, используя в качестве учебного пособия книги любимого святоотеческого сборника Добротолюбие…

Теперь он сам старец кельи и имеет послушника. Сегодня отец Никанор должен принять трех русских паломников их Америки, иеромонаха из Джорданвилла с духовным чадом и одного священника из Англии, принадлежавшего Московской Патриархии. Отец Никанор был гостеприимным, но ему было неприятно принимать у себя в келье «красного попа».

Старец размышлял: «Сталин уже давно умер, но церковь в советской России находится под «омофором» КГБ. Как может в такой церкви быть благодать? Скоро, по слухам, Советы должны были послать первую партию священников из последних действующих монастырей, чтобы обновить подвижническую жизнь в афонской русской Свято-Пантелеимоновой обители. Греки заранее были предубеждены против этих новых русских, злословя, что на горе скоро появится советская резидентура. Конечно, это все – брак лакерды, но их версия не совсем лишена оснований…»

Отец Никанор глядел, как приближается старый рыбацкий баркас его давнего друга Сотириса, рыбак жил в Ериссо и помимо основной профессии занимался морским извозом – доставлял паломников на Святую гору. Сотирис шумно причалил к карульской арсане; из обшарпанного баркаса вместе с рыбаком вышли, как и предполагалось, два священника и мирянин.

– Мир дому сему! – вступив на святую землю, паломники поприветствовали улыбающегося старца в поношенной схиме поверх рясы, небольшого роста и с жиденькой бородкой.

– С миром принимаем. – Отец Никанор поправил очки с толстыми линзами и присмотрелся к гостям. Затем, отпустив Сотириса, обещающего вернуться за паломниками завтра, пригласил их в келью. Гости, захватив подарки, последовали за старцем. Держась за страховочные цепи, потянулись к старой келье Иверской иконы Божьей Матери. – Будьте осторожны, дорогие, крепче хватайтесь за цепи и смотрите под ноги, здесь очень опасные тропы. – Паломники и не заметили, как и дошли до места. Строгие карульские скалы с редкой колючей растительностью скрывали в своих недрах деревянную избушку с куполом – келью Иверской иконы Божьей Матери. Старец толкнул дверь. – Вот мы и дома.

Гости вошли в келью, оказавшуюся внутри еще более скромной и бесхитростной, чем снаружи. Хозяин усадил их за стол и вынес тарелку с лукумом и три рюмки анисовой водки. Паломники произнесли молитвы перед едой и принялись за угощение.

Отец Никанор уже знал пятидесятилетнего иеромонаха Доримедонта из Джорджанвила, и его духовного сына Николая - потомка древнего дворянского рода; они посещали его уже третий раз. А вот «красного» священника он принимал у себя впервые. И чего Доримедонт привез его к нему, ведь он-то неоднократно слышал, как старец хулил советскую власть и продавшуюся ей Московскую Патриархию?

– Отец Никанор, позвольте вам представить священника Петра, ему скоро предстоит служение в Лондоне. – Американский монах представил своего попутчика. – Сейчас русская церковь Московского Патриархата выходит на международный уровень и ей необходимо пересмотреть свое отношение и политику по некоторым принципиальным вопросам. Вот отец Петр и хотел бы познакомиться с афонской духовностью.

Паломники с интересом осматривали жилище подвижника. Низенький деревянный стол, пять стульев, ложки, висящие на стене, старая русская печь, чугунные котелки; всё было почти так, как при старце Феогносте, только несколько новых картин с афонскими пейзажами украшали избушку. Но в этой простоте была особая красота, что сразу же почувствовали паломники. Примерно такое же чувство охватывает людей, которые смотрят на древнюю чудотворную икону. Иные иконы не имеют красоты в эстетическом, художественном смысле: их лики темны от старости, сам образ, как любят рассуждать атеистические критики, описывая «религиозное мракобесие» - некрасив. Но духовная сила, присущая чудотворной иконе, пробуждает у людей другие, духовные чувства.

Отец Никанор не раз убеждался, что Афон действует на людей подобно чудотворным иконам, пробуждая в них все высокое. Иногда эти высокие чувства паломников противоречили с привычным отношением старожилов. Отец Никанор в этом случае часто шутил: «Одно дело – туризм, другое – эмиграция».

Схимник не хотел нарушать, сложившиеся давным-давно на Афоне, традиции гостеприимства, и решил сдерживать свое нерасположение к «красной» церкви. Он с долей иронии посмотрел на отца Петра. – Как там Россия-матушка поживает? Выполняете ли пятилетку? – Старец немного нахмурился. – В церкви-то ходют ещё или все переломали.

– Да вроде ходит народ. После войны многие уверовали. Сейчас чуть хуже. – Священник испытывал что-то вроде смущения и теребил в руках кипарисовые четки.
– Меня ждет в Лондоне ответственное служение, и я приехал, вместе с моими американскими друзьями, в этот святой удел Матери Божьей, чтобы попросить у Пресвятой благословения на свой труд.

Старец немного успокоился. Этот Пётр был не так уж и страшен. - Хорошо, хорошо… Я одно время жил в Москве. Но как давно это было. Я ведь покинул Россию еще до революции и даже видел самого святого императора Николая. – Никанор подчеркнул этот факт намеренно, желая поддеть «красного» попа. Их церковь упорно замалчивала свою позицию по поводу последнего царя Российской Империи.

– Хм? Правда? – Иерей покраснел и неловко кашлянул в кулак. Установилось долгое молчание. Все понимали, из-за чего оно возникло, но никто не решался первым нарушить молчание.

Отец Никанор обычно после традиционного угощения вел своих гостей в небольшой храм, где они служили молебен, но как он поведет этого московского иерея и будет с ним молиться? Лучшее средство от неловкости – искренность. Стараясь сохранить дружелюбное лицо, хозяин сказал московскому гостю: – Вы простите, отец Пётр, но я не могу повести вас в храм и молиться с вами…

– Я понимаю вас, церковная дисциплина обязывает. – Отец Петр неловко взмахнул руками и поправил окладистую бороду.

В мыслях отца Никанора пронеслась привычная волна негодования против советской власти и Московского Патриархата. Но сейчас он вдруг вспомнил своего старца и поставил гневным помыслам преграду: – Брак лакерды.
– Что вы сказали?
– Да нет, это просто у нас со старцем Феогностом была такая присловица. – Никанор поставил чайник на «газаки» – газовый баллончик с горелкой, вспомнил свои давние споры со старцем и улыбнулся.

Отец Петр неожиданно искренне улыбнулся в ответ и выдохнул: – Быть может, отцы, мы когда-нибудь и сможем понять друг друга? – Все опять замолчали.

Старец задумался и перевел взгляд на гостей: – Богу всё возможно… А пока давайте пить чай!

И гости непринужденно стали вести беседу, слушая интересные истории старца за чашкой ароматного черного чая. Солнце уже клонилось к закату, подымался южный ветер, который всегда нагнетал большую волну. Афон до сих пор стоял твердыней света среди веков и континентов, напоминая миру о бренности всех человеческих споров и трений, о вечном превосходстве Божьей любви над человеческой ненавистью.

Станислав Леонидович Сенькин

 
Рассказ «Брак лакерды» Станислава Леонидовича Сенькина из последней, 3-й книги его афонских рассказов "Совершенный монастырь"

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента!

Станислав, зачем так о подвижниках?

 
По похожести имен, по месту подвига и другим четким приметам легко узнаются прототипы героев рассказа, выдающиеся русские святогорские старцы, достойно подвизавшиеся и праведно скончавшиеся на Святой Горе Афон.

Ты же их выставляешь мелковатыми человечками, весело и простовато живущих на святой афонской Горе.

У тебя оказывается, что они были дезертирами из русской армии, космополитами-выпивохами, легко забывшими о Родине, прагматичными людьми, исповедующими принцип «где хорошо, там и родина», а не ищущими "единого на потребу" русскими людьми и настоящими монахами...

Нехорошо, Стас, очень некрасиво так писать о замечательных русских подвижниках-афонцах.

Между этими единодушными братьями была такая Любовь и понимание, что они даже могли вести разговоры не открывая уст.

Будучи на Афоне заходил раза 3 к грекам-келиотам, жившим еще недавно в Новом скиту. Старец келии каждый раз с теплом вспоминал о.Н. и воспроизводил с большим чувством его присказку по-русски: "Много терпения... [Нужно] много терпения...". Хотя других русских слов и выражений не знал, эту, важнейшую, запомнил...

Прости, что не так. Вся афонская серия теперь уже выложена. Благодарю за писательский труд.

А это как раз факты из

А это как раз факты из биографии Никанора Карульского и рассказ написан по его дневникам и дневникам Феодосия Карульского. Там ещё и не то есть. Один из самых автобиографичных рассказов. А то, что старцы говорят паломникам - это одно, а внутренняя жизнь - совсем другая.

Спасибо!

Спасибо, уважаемый Станислав, за Ваши чудесные рассказы!
Я покупала уже 4 книги, все читаются на одном дыхании.
Прекрасный язык (отдельное спасибо от дочери потомственных филологов), тонкий и мягкий юмор, умение говорить просто о сложных вещах...
Не знаю, кто видит в них осуждение или еще что, но я лично вижу ЖИВЫХ людей, а не лубок. Да, они монахи, но пока человек живет на этой земле, нельзя сказать однозначно - "он святой". Это можно сказать только после смерти. В каждом человеке целый мир, и это не только позитив и розовые тона. Поэтому герои Ваших рассказов такие жизненные, реальные. Они знают не только духовный подъем, но и страсти, сомнения, какие-то стереотипы. Собственно, это присуще всем живым людям, а верующим особенно, ведь ни на кого так не нападает диавол, как на верующего, тем более на монахов. И в Ваших рассказах отражены эти моменты борьбы, побед и падений, что и есть духовная жизнь в развитии.
Спаси Вас Господи за то, что служите людям своим талантом, что умело обращаетесь с одним из самых страшных оружий - словом!

Привет Арсений!

Поздравляю с началом поста! Читаю "Крест и меч", "Моздок".

Вопросы-ответы за месяц