Рассказ «Ангелы-хранители» Станислава Сенькина - Се жених грядет в полунощи и блажен раб егоже обрящет бдяща - киевским распевом

Панагуда. Келия старца Паисия Святогорца на Святой Горе Афон

Однажды, темным вечером, когда светлячки только начали украшать, усыпая своими огоньками, Святую афонскую гору, а древнее море усыпляло землю колыбельными спокойных волн, старый монах русского Пантелеимонова монастыря Афанасий, совершенно неожиданно почувствовал сильный укол в своем сердце.
Он был похож на удар шилом от какого-нибудь разгневанного демона. Острая боль была столь сильна, что голова, от мощной волны болевого шока, перестала нормально соображать. Страха, как такового монах не испытывал, только ужасную боль и слабость во всем теле и разуме.

В это время он как раз предстоял на келейной молитве. Его частным правилом было исполнение восьми четок (800 Иисусовых молитв), которые он, как мантийный монах, вычитывал каждый день, кроме пасхальной седмицы, - сразу после окончания повечерия. Конечно, духовник призывал всех выполнять правило утром (т.е. в середине ночи (лишь в июне это раннее утро) - как и везде на Святой Горе), но отцу Афанасию, по причине слабого здоровья, было трудно вставать на [келейный] канон ранним утром, и духовник благословил его молиться сразу по окончании повечерия*.

Утро монаха по византийскому времени могло начаться и глубокой ночью. Двенадцать часов пополуночи византийского времени – это время захода солнца. В это время в монастыре, с заходящими лучами, и начиналось повечерие. Затем утружденные дневными заботами монахи расходились по кельям. К утрене звонили уже в семь часов [византийского времени]. А вставать на келейный канон нужно было за два часа до начала утрени. Итого, на сон монаху отводилось всего лишь четыре часа**.

Афанасий, по старости, уже еле выдерживал такой ритм, а после того, как его удалили с клироса, он и вовсе раскис.

 
Этим вечером монах вычитал только две четки, перед тем как почувствовал себя плохо. После укола в сердце, его тело словно налилось слабостью, а сердце как-то сладко и, в тоже время, неприятно заныло. В этой боли было что-то от зубной, но вот будто сама смерть подкосила монаха своей косой, как перезревший стебелек пшеницы. Афанасий ощутил во рту привкус железа и осторожно сел на кровать. Сил у него не было даже, чтоб позвать кого-нибудь на помощь. Он лишь тихонько стонал, теряя сознание, и последнее о чем думал старый монах, была не прекращенная вражда с регентом правого клироса отцом Василием. Вражда, которая словно острый нож, отсекла его от милости Божьей.

 
Василий, этот недавно приехавший из Москвы иеромонах – один из лучших специалистов по знаменному пению, - добился того, чтобы Афанасия удалили с хора, хотя старый монах пробыл на этом послушании не один десяток лет и в силу этого никак не мог привыкнуть молиться вне клироса [когда был в храме на богослужениях].

После приезда на Святую гору молодого иеромонаха, отец Афанасий был поставлен собором старцев уже вторым регентом и не мог самовластно распоряжаться на клиросе, как раньше.

Отец Афанасий очень любил веселый киевский распев, а молодой Василий презрительно высказывался об этом распеве, который так любили оптинские старцы.
И к тому-же Афанасий был уже стар и не был хорошим специалистом как Василий. Ни игумена, ни певчих старый регент уже не устраивал.

За все годы своего пребывания в монастыре, отец Афанасий привык к своему послушанию, словно прирос к нему душой. Он уже не смог бы просто сидеть и дремать в стасидии, как это делали другие монахи. Поэтому старцы, жалея Афанасия, еще терпели его на клиросе.

Но старый монах терпеть не собирался. Василий, через полгода своего пребывания в монастыре, перехватив инициативу на клиросе, взял и отменил все партесное пение, - любимых Афанасием Бортнянского, Архангельского и Веделя, аргументировав свое решение тем, что это не монашеское пение и оно, дескать, мешает молитве, а не помогает ей. Афанасий начал роптать, мол, что этот юный иеромонах может понимать в молитве? Он сам уже тридцать пять лет на клиросе и эти все партесные старые добрые песнопения нисколько не мешали ни ему самому, ни другим монахам, молиться.

А Василий, который еще мало, что понимал в духовных вещах, начитавшись каких-то «продвинутых» книг, начал рьяно продвигать знаменное пение. Как он считал, пение знаменем ("знамена" или "крюки" - древний способ записи одноголосого церковного пения) «производит на молящихся большой суггестивный эффект». Не то чтобы отец Афанасий был против знаменного пения, они и сами часто пели знаменные Догматики, но чтобы знаменем пели всю службу, - это было уже слишком. Василий дошел и до того, что стал отвергать общепризнанные гармонизации древних русских напевов великих церковных композиторов Чеснокова, Кастальского и Архангельского.

Киевский веселый распев отец Василий вообще на дух не переносил, считая его «рассадником прелести».

– «Оттого Афанасий – говорил Василий, - так свирепо противиться моему желанию ввести знаменный распев, что он сам в тонкой прелести, из-за закоснения в «прелестном» партесном пении».

 
Между старым и молодым регентами началась непримиримая борьба, которая закончилась победой отца Василия, который упирал на тот факт, что во всех греческих монастырях сохранилось древнее византийское унисонное пение, а наше партесное – это влияние западной католической культуры и отвергается духом самого Афона. Игумен не вмешивался в эту борьбу, выдерживая нейтралитет, но больше склонялся к позиции регента Василия.

 
Однажды, в самый разгар этой борьбы, отец Афанасий пришел к игумену с ультиматумом: если Василий полностью посмеет ввести свое знаменное пение, он просто покинет клирос.

Ультиматумов в монастыре не любили, и игумен благословил отца Афанасия молиться в храме (а не на клиросе), наказав ему, чтобы тот помнил до конца своих дней, что незаменимых людей в монастыре не бывает.

 
После того случая старый монах совсем скис. Он перестал даже смотреть в сторону молодого, но не в меру ретивого регента, и сейчас, перед лицом возможной кончины, этот факт сильно будоражил его совесть. Некоторые паломники иногда удивлялись:

– Как, мол, монахи могут спорить из-за каких-то второстепенных, по их мнению, вещей. Ведь они должны смиряться и молиться!

 
Эти люди не понимали и не понимают, что эти «второстепенные» вещи составляют саму жизнь монахов и их никак нельзя назвать второстепенными. Некоторые противоречия здесь длились десятилетиями, то, затухая, то, обостряясь вновь. А какой-нибудь экзальтированный паломник-верхогляд, видя обострение одного из многих монастырских противоречий, мог и соблазниться:

– Мол, как это может быть?! Ведь в книгах о монашестве написано совсем по-другому. Не иначе как наступает время антихристово!

 
Отец Василий не скрывал своей радости по поводу удаления Афанасия, говоря, что старик скоро сам привыкнет дремать в стасидии и ему так станет легче жить.

Но сам старый монах так не считал. На службе он только и делал, что думал о пении, подмечал недостатки своего приемника, ёрничал и совершенно не мог молиться. Это так измучило старика, что превратило его жизнь в настоящий ад.

 
Сейчас, в момент острого сердечного приступа, последние дни могли выйти отцу Афанасию боком. Ведь, вполне возможно, потеря сознания может означать для него и потерю самой жизни, после чего ему придется проходить воздушные мытарства.

Он уже не мог сидеть на кровати, его валило на бок. Монах, держась за сердце, опустил голову на подушку и пытался не закрывать глаза, которые уже ничего не видели кроме мутного света восковой свечи.

Он призвал своего Ангела-хранителя и потерял сознание.

 
Очнулся Афанасий в поразительно темной келье, в которой, как говориться, было «хоть глаз выколи». Свеча совсем догорела, и тихий приятный голос сказал монаху:
– Хорошо, что ты позвал меня, отец Афанасий, перед тем, как твое сердце остановилось.

Монах вздрогнул: – Оно уже остановилось?
– Нет. Но сейчас пришло мгновенье, когда оно должно остановиться. Мы пытались вас образумить, но, увы, все было тщетно, а ваша вражда и вовсе отогнала нас. Теперь нам остается только находиться вдали от вас и горько рыдать о ваших душах.

– Кто же вы?
– Мы ваши Ангелы-хранители, - тебя и отца Василия. Сейчас ты почувствовал нечто вроде раскаяния, и я, слава Творцу Светов, смог приблизится к твоей душе, но не знаю, смогу ли я помочь тебе на воздушных мытарствах?

– Выходит, я умру?
– Да. И, возможно, прямо сейчас...
– Господи помилуй! Что же мне делать?
– Только молиться. Будем просить Бога вместе о милости к твоей душе.

Отец Афанасий, при этих словах своего ангела-хранителя, ощутил настоящий ужас. Как будто его настигал самый сильный кошмар, который он, за долгие годы в монастыре, мог только представить. Ад никогда не казался ему таким близким.
Почему он, на старости лет, позволил злобе овладеть сердцем? Ведь злоба, как и любой другой грех, берет свой исток из преисподней, куда сейчас может погрузиться его душа.

Ангел-хранитель легко читал его мысли и ответил на них:
– Молодой Василий еще имеет право на ошибку. Но с твоими годами пребывания в монастыре от тебя уже требуется духовная зрелость. Может быть, – это я плохо наставлял тебя? Ведь ты показал страсти, которыми болеет и не каждый новоначальный. Если бы ты знал, как я скорблю о тебе, отец Афанасий!

– Что мне делать?!
– Только молиться. Будем просить Бога вместе о милости к твоей душе.

Наступила тишина и Афанасий, как ни старался, не смог услышать ни одного удара своего сердца. Волна липкого густого страха накрыла его с ног до головы: – Все!

Но Ангел-хранитель вдруг снова ответствовал:
– Господь милостив к нам! Мы смогли умолить благость Божью, чтобы Он дал тебе один день. Этого достаточно, чтобы угасить вражду и умереть с чистой совестью.
Но ты должен помнить, что у тебя только один день. Если Василий к закату останется по-прежнему зол на тебя, ты, возможно, вернешься к тому состоянию, которое ты только что испытал.

– Да, я понял, мне нужно вновь обрести мир.
– Стяжи дух мирен. Продолжай молитву…
– Бог даст, встретимся завтра, – и Ангел-хранитель отлетел, оставив монаха в раздумьях.

Афанасий вздрогнул, приходя в себя, привстал и зажег свечу. Привычный свет освятил келью. Все оставалось таким, как и было, – лампадки, иконы, книги Святых Отцов и деревянный аналой с лежащим на нем раскрытым Евангелием. Молодой послушник Симеон уже ходил по коридору с колокольчиком и будил всех на келейный канон:
Бдению время и молитве час, Господи Иисусе Христе, – помилуй нас!

Дзинь! Дзинь! – сначала приближался, а потом удалялся колокольчик будильщика.

Было уже пять часов по византийскому времени. Старый монах, не чувствуя усталости, начал правило заново – был он в особом состоянии от переполнявшей его тревоги.

Выполнив положенные четки, он прилег на десять минут перед утреней, думая как ему лучше подойти к отцу Василию и попросить прощения за свою злобу. Монах решил подойти прямо во время полунощницы, после того как братья споют «Се жених грядет в полунощи».

 
Так он и сделал...
Была как раз чреда их правого клироса, который в эту неделю первым начинал пение. Старый отец Афанасий пришел на темный клирос, где в стасидиях стояли полусонные певчие, и положил перед регентом земной поклон:
– Прости меня, старика, отец Василий! Я так злобствовал против тебя!

Иеромонах вздрогнул от неожиданности и, если бы было светло, можно было бы видеть, как его перекосило от противоречивых эмоций. Он встряхнул плечами и громко, почти демонстративно, ответил смиренно лежащему в поклоне, на полу, – старому седобородому регенту.

– Вам не удастся обратно пробраться на клирос, как не старайтесь. Игумен сказал, что вы уже в отставке, так что…

Для старого регента все это было бы очень унизительно, если бы не ночное искушение и знание, что жить ему осталось всего сутки.

– Да я не хочу обратно на клирос, Василий, сынок, не хочу мешать вводить тебе знаменное пение! – он поднялся на колени.
– Мне нужно только примириться с тобой.

– Примириться? – Отец Василий включил свет и открыл клиросный шкафчик, где лежали ноты старого Афанасия, многие из которых он переписывал вручную. Иеромонах достал стопку и протянул монаху:
– Вставайте Афанасий, забирайте это…
– И больше, чтобы я вас на клиросе не видел. Надеюсь, вы сможете смириться с благословением игумена. Да вставайте же вы, наконец! Я что, непонятно изъясняю свои мысли?

Отец Афанасий, стараясь не обращать внимания на изумленных происходящим певчих, большинство из которых также устало от старого регента и не хотело его возвращения, но и не могло спокойно взирать на дерзость молодого регента, – продолжил смиренно умолять иеромонаха:
– Василий, я все понял, только прости меня.

Но молодой священник впал в какое-то помрачение, и чем больше смирялся и унижался Афанасий, тем больше он ожесточался.
– Послушайте, вы мне портили нервы все это время, а теперь хотите, чтобы я вас просто так, с кондачка, простил? – он ухмыльнулся.
– Должно пройти какое-то время. Разве нет? Сколько вы выпили моей крови, один Господь знает!

Старик был на грани отчаяния: – Василий, я, окаянный, сегодня умру, и если ты мне не простишь мое окаянство, я могу попасть в ад.
– В ад? – Василий весело посмотрел на других певцов.
– Да все давно уже ждут, пока вы переселитесь на тот свет, да только вы еще всех нас переживете.
– Нет, правда!
– Все, – идите, отец Афанасий, в стасидию, молитесь Богу.
– Да! Если вы сегодня умрете, то я потеряю сейчас дар речи.
– Умрет он, напугал, видишь ли!

Певчие не поддерживали дерзкий тон молодого иеромонаха. Один из заслуженных певцов, первый тенор, отец Зенон, сказал регенту:
– Прости его, отец, зачем издеваешься? А если он и вправду умрет?

– Да не умрет он! – отец Василий говорил уже с раздражением.

– Идите, Афанасий, – все.
– Если собрались умирать, то умирайте, но не искушайте меня, – разве не видите, что я служу? Уже скоро мы поем ектенью, все уже, уходите отсюда!

Он махнул рукой на старика и злобно уткнулся в свои знаменные сборники.

 
Отец Афанасий, как побитый пес, держа в руках переписанные когда-то собственной рукой ноты, встал и вернулся в стасидию. Он стал горестно молиться своему Ангелу-хранителю и Ангелу Василия, чтобы небесные силы прекратили эту демоническую вражду.

 
До вечера он пытался еще несколько раз подойти к молодому регенту, но тот воспринимал эти робкие попытки примирения, как оскорбления и пошел жаловаться на Афанасия игумену. Тот подошел к старому монаху и выбранил его, запретив впредь искушать отца Василия.

 
Вечером отец Афанасий исповедался и стал готовиться к отходу в вечность, думая, что, видимо, ему не избежать преисподней. Но, памятуя древний аскетический закон, старый монах не терял надежды***.

 
После повечерья он вновь встал на молитву, слушая, как шумит за окном Эгейское море, ставшее русскому монаху родным, как березы у озера.

И вновь его сердце содрогнулось от укола. Вновь липкий страх, тьма «хоть глаз выколи» и предчувствие неминуемой смерти. И вновь отец Афанасий позвал своего Ангела-хранителя.

– Я здесь, отец Афанасий. Здесь, рядом с тобою...
– Не смог ты угасить вражду?
– Не дал Бог! Окаянен я! – если бы старый монах мог, он бы разрыдался.
– Знаю, ангелочек, что не справился... Теперь надеюсь только на милость Божью.
– И правильно делаешь, отец Афанасий, – только вот рано тебе умирать.
– Как? Ты же сказал…

– У тебя еще есть послушание. Да, ты должен был покинуть этот мир, но у отца Василия внезапно отнялась речь и теперь тебе придется его заменить. А насчет вражды, то знай, – Господь принял твое покаяние.
Кто искренне просит у брата прощение, всегда получает его от Бога, даже если сам брат ожесточается и начинает гнать просителя.

– Милостивый Господь!
– Отец Афанасий! А теперь молись и старайся делать свой келейный канон утром, как положено*, потому что никто, кроме Бога, не знает число твоих дней. Я буду всегда рядом с тобой, если не отгонишь меня своим нерадением, грехами или нечистыми помыслами. Молись! – Будем молиться вместе.

 
Афанасий вздрогнул, приходя в себя, привстал и зажег свечу. Оранжевый трепещущий свет освятил келью. Все, как и было, – лампадки, иконы, книги Святых Отцов и деревянный аналой с лежащим на нем раскрытым Евангелием. Но все выглядело совершенно новым, как будто с вещей этого мира кто-то вытер пыль.

Было уже слышно, как молодой послушник Симеон ходил по коридору с колокольчиком и будил всех на келейный канон:
– Бдению время и молитве час, Господи Иисусе Христе, – помилуй нас!
– Дзинь! Дзинь!

Отец Афанасий сделал положенное число четок, немного отдохнул и пошел в храм. Эту неделю служили в Покровском соборе. Как только он встал в свою стасидию, рядом с иконой преподобного Сергия, к нему подбежал благочинный и передал благословение игумена: он должен принять вновь регентство на правом клиросе, потому что у молодого отца Василия каким-то чудом или бесовским наваждением – отнялась речь.

 
Отец Афанасий вернулся в регентскую стасидию, стараясь не обращать никакого внимания на восхищенные взгляды своих певчих. Они были свидетелями его смиренного и мужественного монашеского поведения вчера и явного заступления Божия сегодня. Пришел на клирос и сокрушенный отец Василий, он упал на колени перед отцом Афанасием и всеми знаками показывал, что просит у старого регента прощения.

Отец Афанасий ласково поднял с пола регента Василия:
– У тебя, отче, еще есть право на ошибку, а у меня его больше нет. Становись рядом, будем молиться, чтобы Матерь Божья вернула тебе твой прекрасный голос.

 
Чтец зычным голосом прочитал Трисвятое и по Отче наш и отец Афанасий задал тон:
Се жених грядет в полунощи и блажен раб егоже обрящет бдяща, – зазвучал, полился по большому Покровскому собору тропарь полунощницы киевским распевом...

 

Еще одно монастырское противоречие было благополучно разрешено.
Монахи тихо дремали в стасидиях и слушали пение.
Только дьявол не дремал и пускал в подвижников раскаленные стрелы,
разжигая похотения и страсти.
Невидимая брань продолжалась.

 


* Адуховник благословил его молиться сразу по окончании повечерия -

Многим афонским монахом в возрасте (или в духовном возрасте) удобнее выполнять келейное правило в начале ночи, а не перед Утренней. И конечно, они получают такое благословение от своих духовников, если это им идет на духовную пользу (прим.Паломника, и ниже).

 
** Итого, на сон монаху отводилось всего лишь четыре часа -

Еще часто на Афоне благословляется насельникам 40-90 минут поспать днем - дневной небольшой сон (или просто отдых лежа) хорошо восстанавливает силы и очень помогает святогорцу быть всегда бодрым.

 
*** Но, памятуя древний аскетический закон, старый монах не терял надежды -

Видимо имеется в виду: "Держи ум во аде и не отчаивайся", о коем законе мы знаем из жития преподобного Силуана Афонского, написанного его учеником и впоследствии старцем - архимандритом Софронием (Сахаровым).

 
Станислав Леонидович Сенькин, рассказ «Ангелы-хранители» из второго сборника афонских рассказов "Покаяние Агасфера", Москва, 2008

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента (снимите галку в квадратике, если это не нужно)

 
Самое сильное впечатление от старообрядческого богослужения оставляет пение. Если мы привыкли слышать с клироса в основном многоголосные композиторские произведения, музыкально близкие к барочной или классической европейской традиции, в единоверческом храме звучат только средневековые русские унисонные распевы.

В разных вариантах традиционным пением пользуются практически все старообрядцы. Их музыкальная практика уходит корнями в почти двухтысячелетнюю, творчески переработанную на русской почве, традицию византийского храмового пения. В большинстве новообрядных приходов эта традиция была уничтожена в XVIII веке волной «синодального» церковного модернизма. Космополитично настроенная аристократия послепетровской России больше предпочитала слышать в храме мелодии западного барокко, а не скупые, но величественные и молитвенные традиционные распевы.

Покровские певцы поют по «крюкам» — особому типу древнерусской нотации в форме запятых, линий и точек поверх церковнославянского текста. Время от времени кажется, что низкому старообрядческому унисону резонирует само здание: аскетичная и удивительно возвышенная мелодия как будто заполняет собой все пространство еще не до конца отреставрированного храма.

При общине организована старообрядческая певческая школа. Курс обучения длится несколько лет и состоит из практической и теоретической частей. «Русская Церковь фактически единственная умудрилась потерять свою музыкальную традицию, — вздыхает отец Иоанн. — Конечно, авторские произведения сегодня исполняются и в сербских, и в греческих храмах. И тем не менее эти Церкви сохранили интерес к древней традиции. Греки даже сохранили в целом схожую с русской крюковую нотацию».

... Традиционное пение и сейчас исполняется в некоторых обычных московских храмах, но редко — древняя церковная музыка непривычна уху современного прихожанина...

 
Православие и мир, "Старообрядцы: Назад, в будущее!" (отрывок), 24 декабря, 2010 • pravmir.ru/nazad-v-budushhee