«Пьяница», рассказ Станислава Сенькина - В сердце истинной любви живет вели­кая мудрость;в сердце истинной мудрости живет любовь

Эконом русского Свято-Пантелеимонова монасты­ря на горе Афон отец Рафаил очень часто размышлял над словами Спасителя: «Не судите и не судимы будете».

Мул на Афоне пасущийся

В миру он был профессо­ром социологии и знал, что у любого коллектива есть механизмы са­морегуляции, и если в нем появляется ка­кая-нибудь паршивая овца, коллектив все­гда стремится от нее избавиться. В этом отношении действия фарисеев, побиваю­щих камнями блудницу, были, исходя из воззрений того времени, весьма логичны­ми и даже правильными. По этим законам, в той или иной мере, живет любое челове­ческое общество.

Может быть, Христос имел в виду, что нельзя кичиться перед со­грешившим своей мнимой праведностью, ведь уже апостол Павел учил в своем послании:

«Но я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блуд­ником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником; с таким даже и не есть вме­сте. Ибо что мне судить и внешних? Не внутренних ли вы судите? Внешних же судит Бог. Итак, извергните развращенного из среды вас».

По сути, как думал Рафаил, Апостол языков предписывает более мяг­кое, но все же побивание камнями согре­шающих.

Для эконома этот вопрос был занозой в его добром сердце. Возложенное на него послушание предполагало вынесение не­коего суда над нерадивыми рабочими и нарушителями дисциплины, вплоть до их удаления из обители. Всегда, когда ему приходилось прибегать к крайним мерам, отец Рафаил очень переживал, и тогда он брал в руки Новый Завет, утешая себя сло­вами любимого апостола Павла:

«Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела? Раз­ве не знаете, что мы будем судить ангелов, не тем ли более дела житейские?»

А что же тогда имел в виду Христос, когда запрещал любое осуждение? Отец Рафаил понимал это для себя так. Господь говорил голосом любви, апостол Павел — здравого смысла. Любовь призывает серд­це к бесконечному всепрощению, но здравый смысл, как уздой, сдерживает лю­бовь, которая не должна ослеплять разум.

Только Христос способен к всепроще­нию, человеку природой даны рамки. И если чья-нибудь любовь начинает отры­ваться от голоса разума, она очень быстро превращается в экзальтацию, и подвиж­ник впадает в состояние прелести.

И на­оборот, когда здравый смысл начинает холоднеть и вырождаться в простой рас­чет, любовь напоминает о себе, разрушая пустые мудрования, которые, как соты, покинутые пчелами, уже не содержат в се­бе главного. Тогда любовь кажется безрас­судной, но это не так — внимательный наблюдатель может только подивиться ее необычайной мудрости.

В сердце истинной любви живет вели­кая мудрость; в сердце истинной мудрости живет великая любовь. И нет здесь никако­го противоречия. Два верховных чина ан­гельских, пламенеющие любовью серафи­мы и мудрые многоочитые херувимы, имеют общее начало — непостижимый свет Божий.

 
Отец эконом шел в келью и заметил старенького монаха Иоанна, тяжело плетущегося по тропинке по направлению к морю, — это был позор их русского мона­стыря. Отец Иоанн был тяжелым запой­ным пьяницей, его не выгоняли из жалос­ти, потому что Ванек, как его еще здесь презрительно называли, был уже шести­десяти лет от роду.

К тому же он был ста­рым школьным приятелем известного ук­раинского старца схиархимандрита Захарии. Этот старец, ныне почивший, обла­дал как в России, так и на Украине непре­рекаемым авторитетом и имел очень влиятельных духовных чад. Это были пред­ставители так называемого «донецкого клана» — украинские предприниматели, владельцы предприятий черной метал­лургии и угольных шахт.

Старец рассматривал собственную популярность как перст Божий и старался использовать свя­зи и средства своих чад на благо матери Церкви. Его стараниями строились мно­гие храмы и открывались монастыри. Лю­ди любили Захарию за доброту и беско­рыстие и, его молитвами, как и пламенными проповедями, сотнями вливались в ря­ды ведущих церковную жизнь.

 
Несколько лет назад отец Захария приезжал и на Афон погостить в русском Пантелеимоновом монастыре и привез своих благодетелей, которые имели жела­ние и возможности помочь его восстанов­лению. Старец болел раком и знал, что дни его уже сочтены. Боли иной раз заставляли его стонать, но не лишали разума и прису­щей ему доброты.

Он мечтал, что монаше­ство, активно искоренявшееся в годы со­ветской власти, скоро вновь расцветет на русской земле и светом своей любви и праведности привлечет к себе оставшийся без призора народ. Но пока его мечты не находили подтвержденья в реалиях жиз­ни.

На Афоне отец Захария увидел совсем не то, что рассчитывал, но старался не по­казать собственного разочарования, памя­туя древнее правило: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Вначале, как только стали открываться во множестве монастыри, православные люди думали, что скоро наступит короткая эпоха свято­сти и процветания, предсказанная старца­ми.

Отец Захария понимал, что это далеко не так просто, — настоящее возобновле­ние монашеских традиций возможно только долгим, кропотливым трудом со­тен глубоко верующих, бескорыстных и преданных этому делу людей. Особые на­дежды старец связывал со Святой горой, потому что здесь сохранилась древняя ас­кетическая традиция.

Матерь Божья хра­нила Свой удел, и даже в самые худшие времена монашеская жизнь здесь не пре­рывалась. Много раз, словно от вечного светильника, русские подвижники с Афо­на приносили на родину огонь утерянной святости, искусство умного делания и на­уку нелицемерного послушания. Афон всегда подпитывал святую Русь.

 
Конечно, старец, приехав сюда, был разочарован, но, быть может, это оттого, что слишком уж многого он ожидал от Святой горы. Во всяком случае, афонские монахи не для того живут и молятся, что­бы оправдывать его ожидания. Да и время накладывает свой отпечаток, отец Захария это разумел и не пытался что-нибудь здесь исправить.

Он также понимал, что положение его друга Иоанна в монастыре нестабильное, и старался исподволь его укрепить. Од­нажды старец во время исповеди попро­сил своего влиятельного благодетеля по­мочь бедняге Иоанну. Ему была открыта вся правда о друге, и он хотел сохранить его для монашества. Угольный король со­гласился и, когда стал оказывать помощь афонскому монастырю, выставил игумену одно небольшое условие: чтобы отца Ио­анна, как бы тот ни чудил, из монастыря не выгоняли, иначе он прекратит всякое финансирование. Игумен понял, откуда ветер дует, но мудро согласился на пред­ложенные условия.

Разумеется, об этом соглашении знали единицы. Многие во­обще не понимали, почему Ванька еще держат в монастыре, а не гонят прочь, как шелудивого пса. Отец Захария уже почил, а Иоанн, благодаря его проницательной доброте, продолжал напиваться, и часто до положения риз.

Особенно было неприятно, когда Ва­нек появлялся перед гостями в замызганном, неприглядном виде. Греки искали лю­бой повод, чтобы посмеяться над русским монастырем. Наиболее уязвимое место для насмешек было пресловутое русское неумение пить.

Для греческих монахов, хоть устав и разрешал по праздникам ви­но, всякое употребление алкоголя было признаком дурного тона и распущеннос­ти*. Многие греки вообще подчеркнуто не притрагивались к вину*, и кувшины на их столах оставались полными. Русские афониты, главным образом, келиоты и сиромахи, напротив, налегали на вкусное мест­ное вино; за теми столами, где они угоща­лись, кувшины быстро пустели.

 
Эта особенность русского менталите­та была видна больше всего во время еже­годных пасхальных крестных ходов с ши­роко почитаемыми иконами Матери Бо­жьей Достойно есть и Иверской, иначе называемой Вратарницей.

Крестный ход обычно проходил по всем кельям и монас­тырям, встречающимся на пути**. И на каж­дой остановке хозяева этих келий или архондаричные монастырей угощали моля­щихся разнообразными сладостями и ви­нами. В конце крестного хода, бывало, многие русские келиоты не стояли на но­гах. Некоторые греки, те, которым был чужд дух истинного подвижничества, сме­ялись над бедными русскими, чем смуща­ли истинных монахов, среди которых встречались и русофилы.

Однажды игумен Иверского монасты­ря после завершения такого крестного хода решительно осадил насмешников, сказав следующее:

«Вот, нас здесь, греков, триста человек, и мы все трезвые, а рус­ских всего тридцать, и они, как один, пья­ные. Пусть мы смеемся, кичась своим мни­мым превосходством, Матерь Божия все равно с ними».***

Это, конечно, был жест великодушно­го сердца, но, увы, факты пьянства наших монахов не прибавляли русским уважения со стороны святогорцев других нацио­нальностей.

 
В Пантелеимоновом монас­тыре с грехом винопития жестко боро­лись и пресекали любые поползновения в сторону стакана. Лет пять назад пришлось провести даже необычную столовую реформу. Сначала изменили устав: раньше полагалось вино на стол на каждый поли­елей, теперь же только по воскресным дням и двунадесятым праздникам. Старые монахи принялись активно противодей­ствовать нововведению, но силы оказа­лись неравны. После нескольких лет борь­бы сопротивление оппозиции, ратующей за старые свободные порядки, разбилось о гранитную волю молодых реформаторов — монахов, не так давно прибывших из России, которые хотели возобновить в обители настоящую монашескую жизнь, воздержанную и молчаливую.

Специфика русского характера все-та­ки налагала свой отпечаток на наше «трез­вое» понимание афонского устава. Для греков, как и для других южных народов, выращивающих виноград, с давних пор употребление вина стало хорошей тради­цией. На юге оно словно чай, и разбавлен­ное вино в Греции пьют в семьях даже под­ростки за общим столом. Русским же культурное употребление алкоголя, за неболь­шим исключением, недоступно. Это не есть наша вина, как и не преимущество греков, скорее особенность национально­го характера. Больше всего для русских монахов, как бодрящий напиток, подхо­дит именно чай, который, кстати, на Бал­канах не уважают и почти не пьют.

 
Греки с давних пор очень любят нам перемывать косточки и вспоминают еще и такую историю. В Средние века русичи считались чуть ли не лучшими воинами на земле, и Византия нанимала их для охраны императорского дворца. Однажды охран­ники пировали в одном из залов и дошли до определенной кондиции. Внезапно их начальнику пришла в голову шальная мысль организовать дворцовый перево­рот. Сказано — сделано. Русские, обнажив мечи, дошли почти до самой спальни им­ператора, но заговор был раскрыт, так как охрана буянила и шумела, и горе-заговор­щиков скрутили. Те начали каяться и оп­равдывались, дескать, перепили вина. Император признал этот факт, в отличие от современных российских законодателей, смягчающим вину обстоятельством и пе­реправил русичей на задворки империи — охранять государственные границы.

 
Неожиданно эта история, в меньших масштабах, какое-то время назад повторилась и на Святой горе, после знамени­того пасхального крестного хода. Не­сколько набравшихся келиотов вдруг об­наружили большую несправедливость в том, что греки захватили и не отдают зна­менитый Андреевский скит. Необходимо как можно быстрей вернуть его назад, в русские руки. Опять же, сказано — сдела­но. Хмельные заговорщики отправились штурмовать скит, по пути к ним присое­динились еще несколько сиромах; гроз­ным, но не ровным строем двигались они к скиту, громким голосом взывая к спра­ведливости. Их намерения были все нали­цо, и в дело вмешалась обеспокоенная по­лиция. Заговорщиков скрутили и после покаяния, точно также, как и предков-охранников, простили.

Отец Рафаил думал, что это ребячество спровоцировано мяг­ким гостеприимным характером гречес­кого народа. Вот попробовали бы в Рос­сии эти ряженые монахи провернуть не­что подобное, вмиг бы узнали всю горечь настоящего поражения. А тут они позволяют себе все что хотят, а греки по этим отдельным личностям составляют мне­ние обо всем русском народе. Беда!

 
В общем, монастырское начальство [русской обители святого] Пантелеймона, зная про все эти неприглядные факты, проводило последователь­ную политику борьбы с пьянством. Снача­ла, как уже говорилось, изменили устав и в полиелейные праздники начали обхо­диться без вина. Затем, по негласному по­велению игумена, трапезники стали уби­рать недопитое вино со столов, так как по­сле трапезы некоторые ретивые отцы час­то захватывали неопорожненные графи­ны в широкие рукава ряс для дальнейшего келейного распития.

Монастырская кам­пания по борьбе с пьянством увенчалась успехом, злоупотребления постепенно прекратились. Только отца Иоанна приходилось еще терпеть. Старый монах пони­мал всю выгодность своей ситуации, но не слишком испытывал терпение священно­началия и пил столько же, сколько и до за­ключения сделки. Отец Рафаил был один из немногих, кто все знал, и негодовал на Ванька, считал его паршивой овцой, из-за которой страдает здоровое стадо.

Игумен и духовник придумывали мно­го способов, чтобы не исправить, — об этом уже никто и не мечтал, — а хотя бы смирить его. Иоанна отправляли в скит, связывали, пугали психиатрической лечеб­ницей, московским подворьем; монаха ос­корбляли, не пускали на трапезу, запрещали появляться на людях. Все тщетно. Отец Ио­анн был всегда неопрятно одет, и от него исходил неприятный запах, поэтому ел он за отдельным столом после общей трапезы.

У него был странный статус — он офици­ально состоял в числе братии, но все шара­хались от него, как от прокаженного. Он исполнял послушание мусорщика, когда был в силах вытаскивать большие черные пакеты из контейнеров, или, в ином случае, просто чистил картошку и другие овощи для кухни.

Это был морально опустивший­ся монах, казалось, совсем без совести и ве­ры в неизбежное правосудие Божие. Его ли­цо было маленьким и сморщенным, как у мартышки, глазки испуганно бегали, а руки постоянно теребили сальную жиденькую бородку. Он мало с кем разговаривал, почти не причащался и мылся очень редко.

 
Вчера Рафаил подошел в трапезной к Ваньку, который отходил после очередно­го запоя. Он, видимо, плохо себя чувство­вал и трясущимися руками накладывал се­бе второе.

— Послушай, отец Иоанн, я уже не знаю, какое тебе дать послушание. Картошку чистить? Так повар не хочет, чтобы ты появлялся на кухне, — эконом действи­тельно уже устал от нерадивого монаха и, так как тот не уважал самого себя, говорил с ним достаточно бесцеремонно и даже с долей презрения.
— Ты посмотри на себя! Позоришь только память своего старца. Отец Захария надеялся, что ты, наконец, исправишься, но тебе, видно, это не под силу. Или же тебе нравится подобное пус­тое жительство. Нравится?

Ванек только недовольно буркнул в ответ:
— Нравится! — и стал доедать греч­невую кашу, показывая всем видом, что ему наплевать на досадные нравоучения эконома.

Рафаил часто замечал, что, когда он разговаривает с Иоанном, в его сердце под­нимается какое-то надменное чувство. Мо­жет быть, против этого призывал Христос, когда говорил ученикам: «Не судите и не су­димы будете»? Но как с таким монахом, как Ванек, себя вести? Он абсолютно не прини­мает никаких вразумлений, проживая, как бельмо на глазу, свой бесцельный век.

— Значит, так! Быстро ешь и будешь с Петром убирать мусор, контейнеры два дня как полные. Он уже в гараже, заводит трактор. Феогносту же скажи, чтобы зашел в экономскую. Тебе понятно?
— Понятно, — все так же отсутствую­ще буркнул Ванек и налил себе компот, да­же не смотря в сторону отца Рафаила.

Эко­ном, стараясь не раздражаться, пошел к выходу из трапезной, думая, как велика милость Матери Божией, что Она терпит подобных монахов, не достойных собст­венного призвания.

Сейчас эконом смотрел в сторону это­го пропойцы, который с утра был уже на­веселе, и внутренне кипел от праведного гнева. Его возвышенные размышления о мудрости, любви и прочем были прерваны фигурой монаха-пьяницы. Казалось, что невозможно было иметь в сердце любовь к нему или же мудро относиться к его пьян­ству; Ванек пробуждал в душе эконома только дурное — гнев, надменность, пре­зрение — и этим самым обличал всю его мнимую праведность. С другими Рафаил был весьма ласков, и братья любили его за добрый нрав. Эконом совсем запутался в своих чувствах и не знал, кого же винить — Ванька или себя самого.

 
Неожиданно ему в голову пришла мысль проследить за Ваньком и выявить, откуда тот берет спиртное. В монастыре, под угрозой отправления на московское подворье, запретили всем давать ему день­ги или, упаси Бог, алкоголь, однако этот пройдоха частенько бывал под хмельком. Это все весьма странно. Рафаил, затаив ды­хание, пошел вслед Иоанну. Тот шел в сто­рону мельницы святого Силуана; может быть, именно там был тайник хмельного зелья. Они двигались на расстоянии двад­цати метров друг от друга, и Рафаил изо всех сил старался остаться незамеченным.

Наконец, Ванек подошел к мельнич­ному храму, огляделся, тяжело вздохнул и вдруг упал на колени. Он стоял на коле­нях возле мельницы, где работал великий Силуан, и бил себя руками по лицу и груди. Рафаил понял теперь, откуда у того появ­лялись синяки; он был рядом, за густыми кустами шиповника, и мог слышать, как пьяница плачет.

Его душа словно выливалась из глаз со слезами и падала ниц на каменную плитку, простираясь перед всемогуществом Твор­ца. Он молил о помиловании как уже осуж­денный, балансируя на грани надежды и отчаяния. В его плаче была и искренняя ненависть ко греху, желание высвободить­ся из его пут, и сожаление, что он не таков, как другие братья. Отец Иоанн рыдал, ду­мая, что никто не видит этих слез, которые были насущной потребностью для его ослабевшего духа.

 
Рафаил, справившись с первым изум­лением, понимал, что за все годы своего монашества он ни разу не каялся так, как этот с виду опустившийся монах. Он ни ра­зу не плакал от великой душевной боли и старательно хранил мир. Но этот мир он получил даром, с рождения, а не добыл в борьбе со страстями, а презираемый всеми Ванек находится под их беспощадным гнетом, мучаясь и страдая, как никто другой.

Эконом тихо, чтобы Иоанн его не ус­лышал, также опустился на колени и шепо­том попросил у него прощения за все при­чиненные ему обиды, понимая, что горя­чий покаянный плач поверженного ниц пьяницы гораздо милее Богу, чем вся его прохладная праведность.

Хотя ему нужно было идти в экономскую, он продолжал стоять на коленях, по­ка Иоанн не выплакался и, испуганно ози­раясь, не пошел обратно в монастырь. Впервые за много лет Рафаил испытал в душе настоящее чувство умиления и еще глубже понял слова Нагорной проповеди, которую говорил Христос Своим верным ученикам.

 
 
* Многие греки вообще подчеркнуто не притрагивались к вину — И таким образом нарушали афонские порядки (благо, игумен не видит!). Хотя бы пригубить вина они были обязаны по сильно развитому греческому буквализму в хранении православных монашеских традиций. Раз день не постный, то обязательно надо употребить (хоть совсем чуть-чуть) основные скоромные продукты: оливковое масло и сухое вино, а когда позволялось — то рыбу и сыр-фету (сулгуни).
Так как вино возбуждает аппетит, то многие монахи и миряне, чтобы не переедать, выпивают эти 20-30 грамм вина в самый последний момент трапезы, когда колокольчик игумена возвещает о необходимости вставать для благодарения Господу, и уже нет соблазна чего-либо еще съесть.
Также звоном колокольччика через 5-10 минут после начала трапезы обозначается разрешение налить и начать попивать-"дегустировать" вино. Это также с целью избежать даже малейшего опьянения. После маслянистой пищи вино уже не пьянит.
В Хиландаре, хотя и во многом оставили особый устав, заповеданный к хранению "до скончания века" Саввой Сербским, но в части вина - блюдут. По его уставу вино предлагается каждый день, - и в постные дни (введено это было святым Саввой для восстановления сил братии после тяжких физических трудов).

* всякое употребление алкоголя было признаком дурного тона и распущеннос­ти — точнее всякое "русское" употребление алкоголя (с целью достижения опьянения). "Греческое" же употребление вина, лишенное такого желания, вполне законно и "благородно".

** Крестный ход обычно проходил по всем кельям и монас­тырям, встречающимся на пути — но с монастырями не густо. В светлый понедельник заходят только в монастырь Кутлумуш и скит святого Андрея. В светлый вторник - только в Иверон (Иверский монастырь). Но, конечно, в каждой афонской обители торжественно совершаются в это время свои, "локальные", крестные ходы.

*** но обычно русских много, примерно половина. Как пропустить такое?

 
Станислав Леонидович Сенькин, рассказ «Пьяница»
из первого сборника афонских рассказов "Украденные мощи", Москва, 2007

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в сети:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента