«Неразложившийся», рассказ Станислава Сенькина - Каждый раз, когда поднимался он на молитву, удивлялся тому факту, что он живет

Рыба "Рафос" (хищник)

Вообще-то, к жизни труд­но привыкнуть. Можно при­выкнуть:
к порядку и беспо­рядку,
к счастью и страда­нию,
к монашеству и браку,
ко множеству вещей и их отсутствию,
к плохим и хо­рошим людям,
к роскоши и простоте,
к праведности и нечестивости,
к молитве и празднословию,
к добру и ко злу.

Короче говоря, человек такое сущест­во, что привыкает буквально ко всему, кро­ме самой жизни.

Монах Пахомий каждый раз, когда будильник подымал его на мо­литву, удивлялся тому факту, что он живет. Сколько он помнил себя, он всегда, с само­го детства, этому удивлялся. Немного сложней было его отношение к, казалось бы, полной противоположности жизни, а именно, смерти. С одной стороны, к смер­ти можно было привыкнуть как к одному из явлений самой жизни, как, впрочем, и рождению. Да, наверное, отец Пахомий так и думал: к смерти, как и к рождению, можно привыкнуть. Но это, правда, каса­лось только чужой смерти.

 
Сейчас отец Пахомий с двумя послуш­никами откапывал могилу почившего три года назад эконома обители иеромонаха Лазаря. Пахомий проделывал эти процеду­ры уже неоднократно, приобретя особую ловкость гробокопателя и панибратское отношение к усопшим.

— Эх, Лазарь, ты мой Лазарь! Больше ты уже не споешь нам Лазаря, сейчас омою те­бя винцом, которое ты так не любил при жизни, и поставлю твой череп, по блату — ведь мы с тобой, как-никак, были знакомы, — в самом первом ряду и на самое видное место, — Пахомий часто говорил подобные вещи, чем немало забавлял окружающих.

 
Его монастырским послушанием было приглядывать за кладбищем и стоящим на нем храмом, где была костница с лежащи­ми на полках братскими черепами. Их бы­ло уже более двух с половиной тысяч. На каждой главе чернилами было написано имя, звание и возраст почившего.

По одному общепринятому афонско­му преданию, цвет черепа отображал духовное состояние монаха.
На полках попадались и черные, словно закопченные, черепа — знак достаточно нехороший;
са­мым распространенным цветом глав была обычная краска смерти — белая, свидетельствовавшая о такой же обычной жиз­ни обладателя черепа;
и, наконец, были и желтые главы, как бы воскового цвета, — и чем желтей был череп монаха, тем святей была его жизнь.

 
Но даже черный цвет главы монаха не лишал его надежды на пребывание в раю — Матерь Божия будет ходатайствовать за всех почивших в Ее святом Уделе (на Святой Горе Афон).

Единст­венным знаком, что загробная участь мо­наха находится под большой угрозой, был его собственный неразложившийся труп. Отец Пахомий много думал, почему на большой земле неразложившееся тело монаха называют нетленными мощами, а на Горе — чубуком нерастленным. Не иначе, здесь сокрыта какая-то тайна.

 
Сейчас, откопав могилу, он должен был омыть кости отца Лазаря в вине, затем отнести череп и кости в костницу — еще один подвижник будет свидетельствовать о себе в веках. Когда-нибудь и его, Пахомия, глава будет красоваться на этой пол­ке. Монах всегда представлял свой череп восковым, потому что был о себе доста­точно высокого мнения. Возвышенные размышления Пахомия неожиданно пре­рвал вопль молодого послушника.
— Отче, смотрите — чубук нерастлен­ный! — послушник от полного изумления потерял всякий страх и ткнул лопатой в останки эконома.

Что ты там городишь?! А ну, дай сю­да, — Пахомий вырвал у послушника лопату и, подкопнув под виднеющимися ре­брами, увидел, что действительно тело от­ца Лазаря почти не разложилось.
— Вот те на! Это точно могила Лазаря? — монах внимательно проверил место, все, вроде бы, совпадало, затем тяжело вздохнул и послал послушника к игумену доложить о случившемся.

 
Пахомий уже выкапывал не первого монаха, среди его «клиентов» были и пья­ницы, блудники и даже богохульники — и все же их черепа благополучно перекоче­вали в костницу. А тут такая незадача!

Отец Лазарь был почти самым праведным и до­стойным монахом их обители. Некоторые святогорские духовники считали его даже старцем высокой жизни. Он никогда не повышал свой голос на окружающих, был ласков и вежлив со всеми, вина не пил во­обще, но и пьющих не осуждал, последние четыре года он болел раком, однако ста­рался не показывать своей боли и прихо­дить на службу вовремя, служил, в свою чреду, размеренно и благоговейно.

— Но почему же тогда он не разложил­ся? — необычная весть мигом облетела мо­настырь, и все его обитатели, движимые каким-то нездоровым любопытством, сбе­жались посмотреть на останки эконома.

— Ты смотри! Кто бы мог подумать! Ви­димо, Лазарь имел какой-нибудь тайный порок! — монахи, будто стая сорок, приня­лись обсуждать необычное явление, слов­но камень, заброшенное Богом в тихий, подернутый ряской монастырский пруд.
— Да что вы говорите! Какой еще по­рок? В его келье не нашли ничего предосу­дительного! — Пахомий недовольно по­смотрел на собравшихся и решил не всту­пать в их нечестивую беседу.

— А что же он не разложился? А, брат­цы, мне все понятно! У него же перед смер­тью были сильнейшие боли. Не иначе, он не выдержал мучений и впал перед смер­тью в ропот или даже богохульство.
— Богохульство? Лазарь? Нет, не мо­жет быть, — спор разгорался не на шутку, самые рассудительные монахи один за другим выдвигали различные версии, по­чему земля не приняла Лазаря, а те, кото­рые не обладали этим даром, пытались их опровергнуть.

— Я знаю, в чем дело, отцы, — Лазарь был в тонкой прелести. Когда его чем-ни­будь задевали, словом или делом, он с ка­ким-то хитрым видом всегда просил про­щения, будто святой, но чувствовалось, как душа его надмевается.
— Да иди ты! Тебя самого попробуй за­день.

— Помните, его тело сразу же стало смердеть, как будто труп блудника. Может быть, он имел какие-нибудь нераскаянные блудные грехи?
— Ну, это вряд ли, он был столь цело­мудрен, что боялся даже дотрагиваться до других, не говоря уже о чем-то серьезном.

— А никто не слышал, как Лазарь не право мудрствовал о православных догматах, о Пресвятой Троице или иконах? Мне кажется, что он был скрытый монофизит. Однажды я спросил его, как он по­нимает природу Христа, и Лазарь отве­тил, что Он Бог. Я продолжил его пытать, а как насчет человеческой природы, на что Лазарь...
— Помолчи лучше! Вам бы, таким ум­ным, после академии преподавать в миру, а не на Афоне подвизаться! Ты уже везде ищешь заблуждения.
— Никогда из его уст не исходила ересь!

— У него же остался в миру брат, по­мните, который приезжал еще шесть лет назад, — композитор. Они с Лазарем пере­писывались. Может быть, его привязан­ность к брату вытеснила из сердца любовь ко Христу?
— Да нет, пустое говоришь!

— Отцы, мне сейчас стало все понят­но! Лазарь имел одного друга — зилота, да и сам он, в свое время, отдал дань этому злому учению. Он никогда не крестился, когда на ектенье поминали Вселенского патриарха, я специально за ним следил.
— Да, но ведь он официально отошел от зилотства уже двадцать лет назад!
— Может быть, это только внешне, ведь он же дружил с этим Петром? Втайне, серд­цем, он, без всякого сомнения, был с ними. Кто-нибудь слышал, что он хулит зилотов? Нет! Следовательно, он сам был зилот. Вот Матерь Божия и показала, на чьей Она сто­роне. Пусть теперь Есфигмен знает!
— Кто его знает, может, ты и прав. Хо­тя, честно говоря, я вообще не слышал, как он кого-нибудь хулил.

Монахи бы так и судачили дальше, но пришел игумен и разогнал это собрание:
— Что стоите здесь, пустобрехи, кос­точки перемываете? Это послушание не ваше, а Пахомия, так что возвращайтесь к своим делам. Лучше сейчас помолиться за Лазаря, чем вот так празднословить.

 
Затем старец лично отслужил на от­крытой могиле литию перед останками эконома. Пахомий получил благословение закопать могилу и со слезами на глазах за­сыпал свежей землей нерастленный чубук бедного Лазаря. Сейчас об этом доложат самому Вселенскому патриарху, который также должен лично прочитать разреши­тельную молитву над могилой монаха. Ко­нечно, святейший сделает это, не покидая Фанари, но ведь для благодати расстояние не преграда. Через три года, если будет жив, Пахомий вновь раскопает эту могилу.
— Надеюсь, Лазарь, к тому времени ты все-таки разложишься.

 
В монастыре произошедшее событие, как, впрочем, и все другие, быстро забыли, и дни вновь потекли в своем привычном рус­ле. Одного Пахомия этот вопрос продол­жал мучить, лишая его привычного душев­ного мира и спокойствия. Он часто ходил к игумену, открывая беспокоящие помыслы.
— Отче, почему наш Лазарь не разло­жился?

— Бог знает, Пахомий. Суды Божии не в нашей власти, — игумен снисходительно и даже несколько надменно разговаривал с ним, как с каким-то сопливым послушни­ком, что очень не нравилось старому мо­наху. Когда после смерти старого игумена выбирали нового, он всех подбивал голо­совать за своего друга Парфения. Но как только тот стал игуменом, вся их дружба куда-то пропала. Как власть все-таки меня­ет людей.

— Да, но, отец, пойми. Это же для нас какой-то знак! — монах решил не реагиро­вать на тон Парфения, который, видимо, думал, что, разговаривая таким образом, отсекает его страсти.

— Пахомий, не ищи черную кошку в темной комнате, особенно если там ее нет, — игумен иногда на досуге почитывал вос­точных мудрецов, считая, что он, как муд­рая пчела, добывает нектар со всех миро­вых лугов.

— Парфений, послушай, для меня, учи­тывая специфику моего послушания, этот вопрос имеет первостепенное значение, — Пахомий, неожиданно для себя, пере­шел на официальный язык. Так говорил его дедушка — бухгалтер одной транс­портной конторы.
— Я поражен тем фак­том, что вечно пьяный келиот Игнатий, которого уже не пускали на панигиры, во­ровавший из трапезной вино и куривший дешевый табак, имеет белый череп, а наш кроткий порядочный Лазарь так и не раз­ложился!

— Какой ты, Пахомий, право, пытли­вый. Сколько тебя знаю, всегда был таким. Успокойся и иди в келью, молись за него. Он, наверное, потому вселился в твою го­лову, что просит молитв. Так что прими это к сведению, успокойся и... — игумен уже пытался сбежать из-под града его во­просов. Но не тут-то было.

Пахомий перешел в наступление:
— Если бы я мог, отец родной, успоко­иться, я бы давно это сделал! Мне тяжело выполнять свое послушание, поэтому буду просить собор, чтобы назначили мне дру­гое. Каждый день, проходя мимо его моги­лы, я начинаю думать о смысле неразложившегося тела Лазаря, но ничего не вы­ходит. Должно же быть хоть какое-нибудь объяснение всему! Я уже весь извелся, Парфений. Какая уж тут молитва!

Игумен, чувствовалось, потерял остат­ки терпения:
— Ну, все, Пахомий, ты меня достал! Пойдем со мной. Как ты мне все-таки на­доел!

Монахи направились в братский кор­пус. Войдя в свою, ничем не отличающую­ся от остальных братских, келью, игумен долго рылся в ящике письменного стола, пока не вытащил старую тетрадь.

— Вот, Пахомий, разъяснение для тво­его гордого ума.
— Что это, отче? — кладбищенский монах с любопытством вытянул шею.

 
Игумен еле скрывал обуревавшее его раздражение:
— Слушай! Лазарь последние дни сво­ей жизни вел дневник. Когда боли достиг­ли своего апогея и надежды на выздоров­ление уже не было, он написал эти про­стые слова обыкновенным карандашом, но собственной кровью. Мне принесли эту тетрадь, и я, прочитав эти строки, попри­держал ее у себя. Полный смысл написан­ного мне открылся только в день поднятия его останков.

Сейчас я подумал, что, может быть, Лазарь хочет, чтобы ты знал истину, и решил все же дать тебе почитать его дневник, так как там содержится разгадка странного неразложения тела иеромона­ха Лазаря. Только знай, — старец погрозил Пахомию пальцем, — чтоб ни одна живая душа после не узнала ничего, а то мы с то­бой нарушим предсмертную волю покой­ника и Матери Божией.
— Я буду нем, отец, как...как...Лазарь!

Игумен засмеялся, отдал тетрадь, и Па­хомий отправился в свою келью, надеясь, что мучительные помыслы скоро оставят его. Предварительно помолившись, монах присел на кровать и осторожно открыл те­традь. Она была почти не заполнена, толь­ко несколько страниц, исписанных мел­ким аккуратным подчерком, свидетельст­вовали о том, какую телесную муку претер­певал старый Лазарь. Пахомий стал читать:

«17сентября:
Сегодня боль усилилась, и я, несчаст­ный, жаловался Господу на непереносимое жжение в области желудка. И это вместо того, чтобы благодарить Его за ниспослан­ную болезнь. Как говорят отцы, здоровье — дар Божий, но болезни — это величай­ший дар. Лучше бы я не отказался от мор­фия, но благодарил бы Бога, да простит Он меня. Осталось потерпеть самую малость, а я все ропщу. Господи, помилуй!
 
19 сентября:
Братья заботятся обо мне со всей лю­бовью! Как я счастлив, что умираю в этой святой обители, где молится и трудится столько хороших монахов. Да благосло­вит их Господь. Отец игумен лично при­шел и соборовал меня, затем я причастил­ся Христовых Тайн. Боль несколько отпус­тила, и я смог сегодня немного посидеть на кровати. Отец Гервасий утешает меня, говоря, что я могу еще выздороветь. Да от­благодарит его Господь за чудную доброту, он не хочет меня расстраивать. Но я уже чувствую, что жить мне осталось совсем мало. Скоро проходить мытарства, но с ка­кими добрыми делами? Ничего не сделал я еще для спасения души — жил в монасты­ре, как мирской человек, опаздывал на службу, осуждал братьев своих, от которых зависит моя посмертная участь. Теперь еще смею надеяться на их молитвы. Госпо­ди, помилуй меня!
 
(Пахомий подумал, как бы он сам вел себя перед лицом неизбежной смерти, ис­пытывая все эти ужасные муки. Смог бы он стоять так же достойно, как и Лазарь? Вряд ли.)
 
21 сентября:
Слава Богу. Сегодня праздник Рожде­ства Пресвятой Владычицы нашей Бого­родицы, причастился Святых Тайн.
 
22 сентября:
Два часа назад почувствовал неожи­данное ухудшение самочувствия и сильные боли. Страдание было так велико, что я два раза терял сознание. Пришел отец Гервасий и уговорил меня дозволить ему вколоть мне морфий. Сейчас мне лучше, но правильно ли я сделал, облегчив себе страдания? Не знаю. Узнаю, когда предста­ну перед Творцом.
 
24 сентября:
С каждым днем мне становится все ху­же. Прошлой ночью мое сердце чуть не ос­тановилось, но Господь продлил мою жизнь, напоминая о покаянии. Значит, не готов я еще предстать перед престолом Всевышнего. Вспомнил, как мнил себе, что упокоюсь на Рождество Богородицы, словно праведник. Видимо, крепко засело в моем сердце желание тщетной славы. Лучше умереть, как собака, чтобы и после смерти терпеть поношения. Игумен благо­словил меня причащать каждый день, пусть Господь хранит его святую душу. Я же молю Христа, чтобы Он не гнушался мной и дозволил мне вкушать Его тело и кровь без осуждения.
 
26 сентября:
Чувствую, как умираю, — сердце бьет­ся все слабее и слабей. Прошу Господа при­нять меня таким как есть. Милосердие Его не измеримо никакими человеческими мерками. Только бы вырвать это грязное тщеславие из собственного сердца! Боюсь, что оно станет преградой на пути ко Господу. Молю Тебя, Пресвятая, позволь мне почить в мире, но пусть люди и после мо­ей кончины не почитают меня за правед­ника, но, напротив, — за великого грешни­ка. Искал я, окаянный, славы себе при жиз­ни, так пусть же хоть после смерти под­вергнусь бесславию. И да простит Господь всех порочащих мое имя и не вменит им это во грех, поскольку сам же прошу об этом. Услышь меня, Матерь Божья!»

 
Пахомий облегченно выдохнул:
— Так вот почему старик Лазарь не разложился!

На этом месте рукопись оборвалась — Лазарь умер на следующий день, прямо на Воздвижение [Честного и Животворящего Креста Господня]. Его почему-то быстро все за­были, хотя при жизни он пользовался боль­шой любовью и авторитетом среди братии. Пахомий помнил, что тело почившего эко­нома сразу стало смердеть, и это породило слухи о его, якобы, тайной порочности. Хо­ронили его, не дожидаясь трех дней, наспех вычитав положенные молитвы. Потом, по каким-то непонятным причинам, его имя забыли внести в новый поминальный си­нодик. В общем, его кончина была полна за­гадочных, но нехороших знаков.

Но все эти плохие знамения оказались на поверку лишь рубищем, прикрывающим собой истинную святость. Матерь Бо­жья услышала предсмертный вопль мона­ха и исполнила волю праведника. А братья еще при этом думали-гадали, какой порок был у него, а сами даже недостойны и одного мизинца Лазаря.

Что ж, если он сам так решил, тогда пусть и терпит поношение братьев. Но все же, в глубине души, Пахомий надеялся, что через три года он вынет из могилы желтый череп эконома и поставит его на полку в костнице кладбищенского храма.

 
Станислав Леонидович Сенькин, рассказ «Неразложившийся»
из первого сборника афонских рассказов "Украденные мощи", Москва, 2007

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента!

Последние комменты