Павле Рак. Приближения к Афону. Встречи на пути к вершине. Старцы, юные как дети, юноши, спокойные как старцы. Глава 3.2

Монастырь Агиу Павлу На дорогах и тропах Афона гораздо легче сбиться с пути, нежели придерживаться нужного направления. Даже если вы держите в руках самую лучшую карту здешних мест, то можете быть уверены, что на ней нанесена едва ли треть дорог и десятая часть тропинок и, наоборот, многие только на бумаге и существуют, а на самом деле давно заглохли и заросли колючками*, как и те обиталища, к которым они вели. Святая Гора — это место, где время утратило свое значение. Вернее, время здесь даже драгоценнее, чем где бы то ни было, но оно не унижается до того, чтобы служить таким утилитарным целям, как перемещение в пространстве. Время здесь служит обретению внутреннего спокойствия, служит тому, чтобы человек попытался обновить свой божественный образ, а этому хорошо способствуют долгие блуждания по горам и случайные встречи, когда уже потерял надежду и думаешь, что заблудился.

Например, вы решили из Кареи пройти к скиту Пророка Илии и не хотите идти кружной дорогой, долгой и пыльной, по которой два раза в день проезжает старый автобус, а потом еще пробираться лесом по горам вдоль берега. Карта обещает вам прямой путь через Андреевский скит, немного в гору, а потом прямо к вашей цели. И вы пускаетесь в путь.

Андреевский скит с трех сторон окружен крутыми склонами, почти отвесно обрывающимися в пропасть. Я спускаюсь несколько дальше, чем нужно, до ручья, текущего по дну. Зато там приятно и свежо, густая тень, от скал веет прохладой. Потом шагаю вдоль ручья по красивой утоптанной тропинке, перескакивая через журчащую светлую струю. Утоляю жажду. Кроны деревьев здесь негустые и солнце досаждает все больше, но пока это не страшно; мир вокруг кипит и переливается всеми красками. На соседнем холме, против солнца, каменный купол, он играет со мной в прятки, то и дело исчезая в буйной листве. Слева, в глубокой долине, черная башня со строгой террасой контрастирует с чересчур веселым зданием напротив. Оно держится на нескольких столбах, все залито светом, балконы выкрашены небесно-голубой краской. Время от времени справа и слева возникают сказочные домики.

От моей широкой, «царской» тропы к ним ответвляются меньшие, едва заметные дорожки, они как будто забирают силы главной тропы, так что под конец от нее остаются две одинаковые узенькие тропки, которые вряд ли уведут далеко. Так и есть: в конце первой тропинки заброшенный пустой дом, стены выщерблены, ступеньки пересохли и растрескались, сквозь нижние пробивается трава.

Другая дорожка приводит к обжитой уютной келье с деревянным крыльцом, где празднично одетый молодой монах стучится в двери и, видно, уже давно. (По-праздничному монахи одеваются, обычно когда отправляются в путь.) Этот монах пришел издалека, из скита Святой Анны, чтобы навестить друга. Теперь нас на одного человека больше, под его водительством поворачиваем обратно, я — рассчитывая найти дорогу к нужному месту, а он в надежде, что встретит кого-нибудь, кто знает, где его приятель.

Только теперь становится видно, как бесчисленны тропинки. Словно сеть опутывают они холм, многие возвращают вас туда, где вы уже дважды побывали. Мой спутник иногда вздыхает, произнося начальные слова сердечной молитвы: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного», долго, терпеливо, кажется, это может длиться бесконечно.

Вдруг, спускаясь с горы, мы увидели за поворотом две крыши. Между ними разросшаяся липа. В ее светлой, обманчивой тени, испещренной солнечными бликами, крест из четырех монахов. Они сидят согнувшись, неподвижно, лицом к центру. Взгляды их застыли на пожелтевшей книге, которую держит на коленях маленький старый монах. Как светлая сердцевина креста, книга сияет, отражая яркий пятнистый свет, и кажется, что лица монахов светятся, словно освещенные снизу жаром открытой печи. Старичок читает, его слушают немо и неподвижно. Но как только мы подошли, все четверо сразу тихо исчезли. Остался только худенький старичок, держащий в руках закрытую книгу в засаленном кожаном переплете. Прижимая ее к себе, он спрашивает, чем может помочь.

Как больно мне, что помешали их чтению, подойти бы незаметно, сесть рядом и вдыхать блаженную атмосферу мирного дня. Слушать, как из древней книги текут слова и, словно золотая пыль, трепещут над головами монахов.

(После этой случайной встречи со старцем Фанурием я заходил сюда еще много раз уже намеренно. Я заставал этого девяностолетнего старика то за починкой крыши, то перед обедом, с куском заплесневевшего хлеба и лимоном, то зажигающим лампадки в церквушке, или в темной и закопченной его келье, опять с книгой. Почти восемьдесят лет, с самого отрочества, провел он на Афоне и останется здесь навеки — лежать с внешней стороны алтаря у своей церквушки. После трех долгих зимних недель, после таяния невиданных здесь снегов, нашли его в келье уже мертвым.)

* * *

В холодное весеннее утро я пошел по незнакомым мне тропинкам через хребет горы к монастырю святого Павла. Прежде чем дорога покинет длинный, отлогий склон и повернет внутрь ущелья, у последних величавых и скрытых кустами домов с этой стороны, которые символически населяет лишь один монах, (он не в состоянии, конечно, содержать мастерские, огромный огород и фруктовый сад), за этими наполовину рухнувшими домами я должен быть особенно внимательным, чтобы не прозевать еле видный переход с левой стороны. Иду дальше по крутому склону, открытому для все более теплых лучей солнца. Хожу как по краю балкона: глубоко внизу слышится речка, а с другой стороны долины поднимается подобный здешнему густо заросший склон, а за ним — как на ладони — покровительственно возвышается исполинская вершина Афона, раскрашенная снежными молниями. Небо темно-синее, и с него, как на декорациях, блестит и уже припекает огромное солнце. Каштановый лес на обоих освещенных склонах наполовину в пучках старой травы, наполовину в молодой зелени. Сильные лучи пронизывают нежнейшие листики на темно-серебристом фоне ветвей. Прозрачный зеленый цвет пульсирует и предвозвещает взрыв жизни, но пока все еще в ожидании: глубоко и напряженно дышит, как будто в каждом мгновении испаряется и потом в мелких капельках прирастает к порослям. И сама эта зелень превращается в тысячи блестящих источников света, которые, как прилив, поднимаются и в своем неодолимом подъеме с собой уносят и эту тяжелую груду затемненного неба. Несколько облаков в смущении вращаются около вершины Афона, не зная, к какой из двух стихий им примкнуть: к светлой или к темной.

Легко идти, еще легче спускаться ко дну долины, где шумит речка. Вот я и перебрался через нее. Пройдя вверх по течению ручья, я подошел к белой каменной церкви, блестящей на солнце и удобно расположенной на террасе, мощенной каменными плитами. За нею, прижатый к скале, находится кунак (келия для гостей), который неожиданно оказывается открытым. В нем, на втором этаже, две большие комнаты: деревянные афонские койки, похожие на широкие скамьи, расположены как-то поперек, все в пыли и паутине. В некоторых местах с потолка и стен осыпалась известь. Валяются серые, влажные куски извести, еще не превратившиеся в пыль, и можно себе представить последних гостей, здесь заночевавших. Еще находятся здесь, в углу, дешевые бумажные иконочки. И лампада, до половины наполненная прогорклым сгустившимся маслом, еще стоит перед ними. Как, почему и насколько быстро дом превращается в необитаемую руину? Как узнать момент, когда судьба его повернулась и стало понятно, что дом опустел бесповоротно, что он осужден на исчезновение? Когда это случилось с этим домом? Пять, семь, пятнадцать лет назад?

Поднимаюсь на этаж выше, и недоумение увеличивается. Здесь осыпавшейся извести еще больше. Настоящие дыры в потолке. Но трапезная, кажется, еще может послужить. Высокие тяжелые столы строго стоят на своих местах. Лишь скамейки слегка подкосились, а пыль и паутина свидетельствуют о безлюдии. На столах даже валяется немного металлической посуды, замутненной от времени. И ложки в том же состоянии. Тот, кто последним здесь трапезничал, думал ли он, что ложку на столе оставил навсегда? Конечно — нет!

Снаружи, на солнце, возле церкви, все заново приобретает оживленный, почти веселый вид. В густой листве деревьев щебечут птицы, какие-то мелкие мухи на камнях греются на солнце. Зрелая весна. Тело радуется продолжению прогулки через лес, еще час-полтора до монастыря.

Освещенная солнцем широкая тропа идет сначала мимо молчаливого, грубоватого домика со смолой перемазанной крышей. На калитке висит замок, во дворе буйная, некошеная трава (вперемежку с сухой, прошлогодней), огород тоже весь в траве и нигде вообще вокруг нет признаков жизни. Но зато сам дом живет и не думает сдаваться воде и ветрам: он еще весь крепкий, сухой, выпрямленный.

Пойдем дальше. Первая развилка. По левой стороне, уже через две минуты, — еще одна. Я опять выбираю более протоптанную тропинку. И в конце ее, когда я перешагнул ручей и прошел мимо свежевскопанного огорода, оказался перед маленькой каменной крепостью. Двор огорожен высокой стеной, а внутри два дома под каменными крышами. Тот, который побольше, через «крепостную» стену перебросил балкон. Его же крыша соединяется с каменным куполом церквушки — в сторону востока. Блестят светло-синие окна. На воротах звонок (звекир) в виде человеческой кисти. Стук глухо отдается во дворе, но остается без отклика.

Опять иду по тропинкам с постоянным недоумением на перекрестках и развилках — куда повернуть. Здешний лес похож на лабиринт, а каждая тропинка кончается домиком, покинутым и заросшим тернистыми кустами, или глухим для моих попыток вызвать хозяев. Если так продолжится, сегодня не успею в монастырь — меня съест какой-то Минотавр.

Вдруг вижу — одна створка ворот на каменном заборе открыта, а огород полон цветов и овощей; около дома в веселом беспорядке валяются лопаты, топоры и другие инструменты, перед входом в дом — кастрюля с водой, а вокруг нее — котята. Дом большой, по-настоящему хозяйский. Слева мастерская, справа комнаты, корпус в два этажа, а все заканчивается не такой уж и маленькой церковью. Но, самое главное, — открытые ворота! Чудо! Ворота афонских небольших скитов и келлий обычно закрыты, не потому, чтобы люди боялись воров, но потому, что насельники их не готовы часто нарушать свое безмолвие. Не отвечаешь на призывы по ту сторону ворот — как будто тебя нет. Потом всегда можешь сказать, что в комнате стук не был слышен: ворота далеко. Но здесь ворота открыты, значит, можно постучаться и в двери дома. Все-таки решаюсь поступить вежливо и дать возможность хозяину, если он захочет, не услышать моего призыва. Издалека, с тропинки, взываю: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». «Аминь» — доносится откуда-то. И через минуту в открытых дверях вижу небольшого монаха в синем подряснике, весело сверкающего круглыми очками. Обычное приветствие: он благословил по-афонски и отнял свою руку, чтобы я ее не целовал.

Но после первых попыток понимаю, что общаться будем с трудом. На языках, которые я знаю, он не говорит. А я не понимаю его речи. Общими являются лишь несколько французских слов, которые похожи на слова его, румынского, языка. Он даже не понимает, чего я хочу, что, по-моему, совсем просто. Вместо того чтобы показать мне тропинку, ведущую к монастырю, он упрямо меня приглашает в дом.

Так и входим. Прихожая с трапезной (она же и кухня) - огромные. Печь с металлической плитой, на которой что-то варится. Между плитой и ближней стеной — кровать. В другой части — шкаф и огромный стол со скамьями. И очаг, закрытый жестью, свежеокрашенный масляной краской. От угла, в котором стоит стол, коридор ведет к церкви. Она расписана веселыми красками, чистая, только что ее кадили. Перед барочным иконостасом теплятся лампадки. Когда я из церкви вернулся в трапезную, на столе уже стояло дымящееся блюдо. Стакан вина из винограда «изабелла», который растет возле огорода — это-то я понял, когда он мне объяснил. Мы прочли молитву. Обедаем. Смотрю на его ловкие движения, улавливаю дружеский взгляд: проверяет, нужно ли мне еще что-то.
— Вот, хорошо! — говорю.
— Хорошо, — подтверждает он.
Несколько минут молчим. Я весьма доволен. Потом говорю искренне то, что во время молчания думал:
— Весьма хорошо!
— Да, — твердит он.
Затем встает, ищет, чем бы еще угостить меня. Из укрытия позади настенных часов вытаскивает клад: баночку икры. Как она очутилась здесь?! Наверно, кто-то принес из русского монастыря. Он уже доставал открывалку, но я остановил его руку. Только что я был в церкви, где видел икону в иконостасе, и подсчитал, что через две недели, на Благовещение, у них будет престольный праздник. Икра тогда еще как пригодится. На Афоне это редкость. А теперь пора мне идти. Монастырь далеко — показываю в неопределенную даль.

Он знаками показывает, чтобы я еще посидел немного и подождал его. Выходит куда-то, но скоро возвращается, держа в руках несколько яблок и обутый в ботинки. Я, беспутный, думал, что он меня не понимает, а он не только покажет мне тропинку, но и проводит меня.

— Вот тропа к святому Илие. Там живет один Стефан. А эта, — показывает, — к святому Никола. Там живет один Иоаникий. Эта, здесь, келия святого Георгия. Нет никого.

Таким образом, мы продвигаемся мимо перекрестков и развилок лесных тропинок. Светлеет зелень молодых каштанов. Изредка тропинка выходит на открытую сторону скалы, откуда видна вершина горы, пока еще под снегом.

— Наш Афон — говорит он с нежностью. И как бы дотрагивается рукой.

А тропинка все поднимается и поднимается, мы уже далеко от его келлии. Мне становится жалко его, он уже в возрасте, его прогулки и крутые горные подъемы не развлекают, как меня. Но как мне убедить его, что было бы достаточно показать мне направление, и мы могли бы распрощаться? Наконец, он сам остановился.
— Отсюда прямо, никуда не поворачивать, больше нет развилок, — говорят его руки и дружеское выражение лица. И мы расстаемся как старые знакомые.

Для меня мы стали даже больше того. С тех пор его дом стал целью моих посещений Афона. И мы часто радуемся этому прекрасному, полунемому разговору: Хорошо — весьма хорошо!

* * *

Трепетное свежее утро. Единственное время, когда камень афонского юга еще прохладен и только ждет солнечных лучей, которые будут раскалять его целый день. Камень повсюду: отвесные утесы по сторонам дороги, посередине щебень, скалы, на которых примостились, как гнезда, келлии, мощеный двор перед церковью, купола, крыши, террасы, парапеты, мощеная булыжником тропа, поднимаю щаяся прямо к небу. За всяким деревцем здесь, в царстве камня, бережно ухаживают, поливают драгоценной водой, чтобы принесло плод. Серо и сине. Рано утром серый камень слегка голубоват, позже он раскалится до белизны, вклиниваясь яростно-белым цветом между голубизной неба и лазурью глубин.

Вдоль дороги, по которой я иду, много келлий знаменитых старцев. Жизнеописания афонских подвижников в рукописях XIX века** рассказывают почти всегда о насельниках этих скал и пещер: Кавсокаливия, Каруля, Керасия, Катунакия, Святой Василий, малая Святая Анна и головокружительные пространства «пустыни» между ними источают запах святости.

Только что закончилась праздничная литургия в память святого Онуфрия. Праздник отшельников и подвижников, праздник египетской пустыни и афонского юга. Ищу среди келлий вдоль дороги те, которые упоминаются в историях о постниках. Но как отличить знаменитые от неизвестных? Все они отмечены той же тишиной, нищетой, все проникнуты каменной строгостью к себе и молитвенной нежностью к другим.

На высоте склон уже не такой крутой и тропинка, то и дело пересекаемая ручьями, спокойно вьется по краю леса — келлий здесь все меньше. (Или их просто не видишь, быть может, они спрятались глубоко в лесу?) Я долго шел, прежде чем услышал визг пилы и резкие удары молотка. Они повторяются часто, и легко определить, откуда они раздаются. Сворачиваю на боковую тропку и вскоре оказываюсь перед громадным старым и совсем ветхим зданием. Если бы не раздающиеся звуки, то я подумал бы, что оно давно и безнадежно заброшено.

В длинном и темном коридоре что-то мастерит молодой монах, на его тридцатилетнем круглом лице, обрамленном буйными зарослями волос и бороды, светятся округлые глаза. Он сразу бросает работу и выходит со мной на свет — показать мне дорогу к вершине. Потом кланяется, прижав руку к груди, и возвращается к своему сизифову труду: келлия так велика и так разрушена, что тут нужна работа многих людей в течение нескольких лет.

Путь мой лежит к Керасии, «черешневому саду» по-гречески. Здесь, под черешнями, когда-то подвизался и постился вместе со своими многочисленными учениками знаменитый Хаджи-Георгий, чья суровая жизнь вводила даже в соблазн некоторых его современников. Хаджи-Георгий много пострадал при жизни от своих собратьев монахов, но отпевал его сам Вселенский Патриарх.

У монахов, копающих на огороде, я спросил, где найти его келлию, и они ответили, что я ее уже прошел, что она и есть то самое большое здание на кавсокаливийской дороге.

Пришлось вернуться и опять побеспокоить моего недавнего собеседника. Он снова прервал работу и пошел со мной, чтобы показать церковь и рассказать об иконах. Угостил меня, чем Бог послал, и сел поговорить с таким радушием, как будто только меня и ждал. Мы с теплотой вспомнили о прежнем старце этой келлии, который живет теперь недалеко от Афин и строит там монастырь. Мне посчастливилось два года назад увидеть этого известнейшего в Греции духовника. А вот сегодня я познакомился с его учеником, да еще в той самой келлии, где старец провел не одно десятилетие. Не зная об этом, я, сам не знаю почему, вдруг заговорил о старце Порфирии, как о сегодняшнем истинном наследнике былых обитателей этой келии. Лицо молодого монаха просияло, и он радостно объяснил мне, что старец Порфирий и в буквальном смысле слова был их наследником. Лицо его вновь словно осветилось изнутри, когда он сообщил мне, что старец, несмотря на свои преклонные годы (ему пошел девятый десяток лет) и болезни, приедет сюда этим летом на несколько месяцев.

Но все же, я вижу, он прощается с готовностью, когда я встаю, чтобы уйти. Понимаю, что оторвал его от работы, и прошу у него за это прощения. «Ничего, — отвечает он, — ты вообще первый, кто навестил меня за последние два месяца. Обычно люди проходят верхней тропой и сюда не загляды вают».

Одиночество, труд и молитва. И никакого желания прервать их.

* * *

Афонские монахи не любят, когда их фотографируют. Если попросите об этом, редко кто согласится. И то в знак любви и многолетней дружбы. Одно упоминание о позировании перед объективом у монахов, которые вас не знают, может вызвать недоверие и боязнь, что вы нарушите равновесие их духовной жизни. Поэтому лучше об этом не заикаться и проститься с мыслью увековечить на пленке многие замечательные лица. Лучше запечатлеть их в своей молитвенной памяти. Поэтому почти все темы моих фотографий — афонская архитектура и природа.

Но иногда искушение сильнее осторожности, привычка опережает разум.

На поворотах крутых афонских троп иногда видишь всё в неожиданном ракурсе, как с повисшего над бездной балкона: далеко-далеко внизу двор какой-то келии с работающими там монахами, соседи, разговаривающие через ограду, или седобородые путники в подвернутых, чтобы легче шагалось, рясах. На одном таком повороте над пропастью привлекла меня статная, по-шумерски красивая фигура старца, который долго, не двигаясь, рассматривал гнездо на отвесной скале. Телеобъектив был под рукой, и я не смог побороть соблазна...

Покаялся я в этом уже через пять минут. После обычных приветствий и благословений старец спросил меня, откуда я приехал. Услышав ответ, он широко улыбнулся и обнял меня. Он даже прослезился и объяснил: «Один твой земляк жил здесь у нас. Первый мой сосед был — святой человек! Дивная душа! Полюбил его больше, чем сына. Когда он уехал, я долго плакал».

Потом он спросил меня, вижу ли я, куда идет человечество. Вижу ли, как испортились греки, как привыкли к деньгам, только Мамоне молятся и от него ждут спасения. Любовь иссякает, Божьи пути опустели, обезлюдели. Спрашивает: может, хотя бы у вас лучше? «Да нет», — отвечаю. И правда, разве у нас больше доброты, гостеприимства, христианской любви, чем у его соплеменников? А он, как будто потеряв последнюю надежду, обнимает меня и плачет. «Запомни, что сказал тебе старый Климис: грядут времена, когда только любовь спасет нас. Учись растить в себе любовь, все остальное грех, хуже смерти, только она — жизнь. Мы пропадем без любви, пропадем», — повторяет он все время, но по его глазам я вижу, что он не пропадет, он умеет не только любить, но способен и других наставить на путь любви. Кроме всего прочего, обладает он и «даром слезным», а это большая редкость даже среди монахов, мало кто удостаивается такого дара. Лишь немногие могут переживать боль мира, как свою собственную, молиться за всех, как за себя самого... На мое счастье, украдкой сделанные снимки не получились.

* * *

Некоторые лесные шумы почти не отличаются от тишины, особенно если они смягчены и доносятся редко. Таковы и эти одинокие удары топора, я слышу их уже минут десять. По звукам можно определить неторопливую, упорную руку. Монах собирает ветки, обломанные прошлогодними снегами, рубит сучья на дрова. Я набрел на этого лесоруба на краю поляны. Он уже бросил топор и теперь стаскивает большие ветки в кучу. Плечистый, широко расставляет ноги, седой, в широких штанах и в шерстяной нижней рубахе с завернутыми рукавами, весь в поту. Мягкая скуфейка валяется рядом с топором. Здороваюсь — не слышит. Кричу — нет ответа. Только когда увидел меня, ответил. Хватает меня за руку и заставляет встать у пня, сам влезает на него, приближает ухо к моему лицу и просит: «Теперь говори, я глухой, ничего не слышу».

Таким странным способом мы разговаривали некоторое время. Я предложил помочь ему. Он осмотрел меня с головы до пят и спросил, надолго ли я приехал на Афон. Я ответил. Тогда он решительно отверг мою помощь. «Не для того же ты приехал, чтобы таскать дрова. Ты ведь приехал молиться, святыням поклониться, ведь, правда?» И в знак того, что разговор окончен, сходит с пня. Рукой с потемневшими, набухшими жилами благословляет меня. И пока я ухожу, оглядываясь, машет мне.

* * *

Снова вверх! Подъем не может, не должен прекращаться!

Медленно приближаюсь к вершине Афона. После одинокого лесоруба я набрел на келлию, содержащуюся в добром порядке, хотя она одна из самых дальних и редко посещаемых. Час обеда. Меня пригласили к столу, но я извиняюсь, объясняя, что спешу как можно скорее добраться до вершины, чтобы до темноты успеть спуститься. Тогда мне предлагают в дорогу хлеба и маслин. Но у меня есть с собой еда. Просят взять хотя бы помидоры. Уже в дверях, прощаясь, один из монахов сует мне горсть арахиса: это им прислали недавно из Америки!

Так меня проводили на последний подъем. Им, живущим рядом с вершиной, редко приходит на ум подняться туда. Быть может, всего раз или два в жизни, на праздник Преображения, которому посвящена церквушка, стоящая на самой вершине. Я строю планы, готовлюсь — а они возносятся. Я любуюсь видами, укрепляю тело, а у них одна цель — преобразиться!

А там, на вершине, в церковке, утыканной громоотводами, все готово к богослужению. За небольшим иконостасом в нише хранятся свечи, уголь, кадило и ладан, через мгновение вся церквушка уже благоухает. Пустая, полностью каменная, она стократно усиливает тихую молитву. И я уверен — преображает человека. Известно, что один старец лет сто тому назад убеждал всех, что нет более святого места на всей афонской горе. «Это святая святых, — говорил он. — Ничего худого там с человеком случиться не может». Однажды он сильно возжаждал подняться туда. Но так как это случилось зимой, все отговаривали его, убеждая, что на вершине его ждет верная смерть. Старик все равно пошел туда, уверенный, что на таком месте сам Господь будет хранить его. На вершине в церкви всё заледенело, он сколол лед, а потом провел там всю ночь. Кто бывал зимой высоко в горах, может представить себе, что это значит. Наутро, помолившись, он вернулся в свою келлию здоровее, чем был.

Вспоминаю эту историю сейчас, в июле, черпая ледяную влагу из колодца*** с дождевой водой перед церковью. Меня, слабого верой, могла бы убить и летняя ночь на каменном полу.

Поэтому, хотя к вечеру небо прояснилось, готовлюсь к спуску. Пока я надевал рюкзак, откуда-то снизу неожиданно появился молодой монах с большой полотняной торбой на боку. Он попросил меня подождать, пока он помолится, чтобы вместе спуститься.

Минут через десять мы отправились вниз, уже не той тропой, по которой я поднимался, а прямо по хребту вниз. Слева от нас очень крутой спуск до самого моря, а справа — бездна, зубчатые острые скалы, на дне снег и щебень, да черный лес. Иногда мой спутник склоняется над бездной, приглашая и меня заглянуть в нее. «Хаос», — повторяет он торжественно зачарованным голосом.

Главная цель этого головокружительного спуска — маленькие нежные цветочки с пушистыми листиками. Встречаются две разновидности — белые и розовые, некоторые почти красные. Монах объясняет, что из розовых чай вкуснее. Громадная торба наполняется довольно быстро, тем более что и я бросаю туда свою лепту. Я объясняю, что мне не нужна моя доля, я не умею заваривать этот чай. Мой спутник недоверчиво покачал головой, но уступил.

Я спросил, нет ли пещер поблизости. Он привел меня к одной. «Тут жить нельзя, — сказал он, — можно только от дождя укрыться». Потом показал мне необычные, навек изогнутые ветром одинокие сосны, скалы, в которых вода просверлила нечто вроде игольного ушка. И еще душистые горные травки и какие-то кристаллы необычной расцветки, похожие на кварц. Вдруг он остановился и прислушался, вытянув шею: «Слышишь, птица зовет птенцов». Потом он понял, что я устал, предложил присесть, отдохнуть. Протянул мне флягу с водой. Некоторое время спустя развернул платок и угостил меня сухариком. Каждую мою нужду, каждое желание и мысль он мог чувствовать так же тонко, как жизнь горы, былинки и птицы.

Пока мы блуждали по склонам, наступила ночь. Теперь мы шли, перелезая через скалы, повинуясь только его чутью. В одном месте он остановился и поискал что-то в кустах. Это была поклажа, которую мой спутник оставил здесь утром. В другом месте, в полной тьме, он нашел источник. Потом полянку в лесу, где мы и заночевали. Тысячи звезд и звон комаров убаюкивали нас.

На рассвете, спросонья, поднимаясь с травы, я увидел его бороду и волосы, в которых запутались стебли трав: рядом со мной был человек-птица, человек-трава, которого слушаются туманы и ветры, чьим зеленым дыханием дышит природа.

 

* колючками — по всему Афону растет это "бедствие". Сплетения ежевики (или родственного растения, характерные ягоды есть только вдоль дорог, греки называют их - "вата"), делают почти непроходимыми афонские леса. Лишь выше 800-900 метров эта "вата" не растет. Заблудившемуся паломнику, продирающемуся сквозь эти заросли, очень может пригодиться нож.
** Жизнеописания Афонских Подвижников XIX века — так называется самая лучшая книга об афонских подвижниках, написанная Антонием Святогорцем и изданная (в первый раз) в 1988 году Свято-Троицким монастырем в Джорданвилле.
*** Колодец — только по виду. Настоящих колодцев для извлечения грунтовых вод на Афоне почти нет. Имеется в виду распространенные на Афоне цистерны - большие закрытые сосуды для хранения дождевой воды на весь год.

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в сети:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента