Павле Рак. Приближения к Афону. Размышления по поводу. Как изобразить внутренний свет

Господь Пантократор Мы идем через потоки света, льющиеся отовсюду: сверху, с распахнутого неба, снизу и со всех сторон, от ослепительно сияющих скал. Пробираемся к нашей сегодняшней цели и видим только полосатые тени под ногами и узкую, густую, почти черную тень вдоль массивной стены двухэтажного дома. В этой густой тени — два еще более черных пятна, два здешних монаха. Один совсем молодой, высокий, редкой красоты, все его жесты исполнены утонченной кротости, и другой, лет семидесяти, одноглазый, но с детской улыбкой на устах. Первый весь черный, только руки и лицо белы, весь — от скуфьи, густой и длинной бороды до носков и крепких новых ботинок. Другой седой, одет во что-то, без сомнения, темное, но подлинный цвет его одежды уже не определить. Скуфейка его вся пропитана пылью и потом, а ряса залоснилась так, что блестит, словно вымазанная воском. Вероятно грязь, въевшаяся в ткань, тяжелее ее самой. Голые пальцы высовываются из рваных башмаков. Все это не мешает монаху весело болтать со своим младшим собратом.

Они указывают нам путь через открытые настежь тяжелые, почти крепостные ворота. Внутри приятный полумрак. Тут дремлет пес, а две кошки не поделили что-то, потом та, что поменьше, убегает на свет. За нами по-хозяйски уверенно шагает лошадь, мельком окидывает нас взглядом и останавливается у кухонных дверей, знает, что дальше ей нельзя.

Вся эта пестрая живность не имеет доступа в дом, на втором этаже которого находится несколько комнат и просторная застекленная терраса. Здесь повсюду иконописные мольберты, столы, на которых разложены незавершенные резные вещи. Рассматриваю один крест величиной чуть больше ладони. С одной его стороны Богородица в одеждах, собранных в легкие складки, с другой Распятие; ступни и острые колени уже закончены, а голова и плечи лишь обозначены. Во всем заметна исключительная тщательность, точная до долей миллиметра работа резцом, какое-то даже нечеловеческое терпение.

Это одна из многих афонских иконописных келий. Множество коробок с красками, кисти, карандаши и другие инструменты разбросаны в веселом беспорядке. Здесь живут трое монахов, делящих свое время между молитвой, иконописью, резьбой и тяжелыми работами по обновлению древнего приземистого здания, покосившихся балконов и кое-где просевшей каменной крыши.

Староста мастерской, высокий худощавый монах с продолговатым лицом и длинными артистичными пальцами, угощает нас рахат-лукумом, который мы запиваем ледяной водой и рюмочкой орехового ликера. Говорит он тихим бархатным голосом. Это здесь первый иконописец. Показывает последние иконы, одна еще не закончена. Показывает и образцы, с которых пишет — репродукции из книг и даже простые почтовые открытки. Рассказывает о духовной подготовке к иконописанию, о методах работы. Я сравниваю икону и репродукцию, послу жившую образцом. Верно, почти педантично скопированы линии и цвета. Нежное удлиненное лицо, тонкий нос с едва заметными линиями ноздрей, над переносицей светлое зернышко, в нем встречаются две светлые дуги над бровями. Яркие, хотя и тонкие, алой краской выведенные губы. Борода почти ровная, с двумя легкими волнами вправо, над нею маленькие ушные раковины. Брови густые и подчерк нутые. Под ними глубоко запавшие миндалевидные глаза, окруженные несколькими штрихами, изогнутыми, почти параллельными, снизу темными, потом светлеющими, переходящими в ярко-белый полукруг. Пышные волосы, разделенные над высоким лбом, длинными волнистыми прядями падают на уши, слегка прикрывая их. Взгляд Пронзительный и суровый. Лицо спокойное, милостивое и грозное одновременно.

Этот палестинский тип образа Христа из монас тыря Св. Саввы был перенят в Константинополе, а оттуда распространился по всему православному миру. Тысячи икон повторяют друг друга до полной неотличимости. Лицо всегда удлиненное, с тонким носом, те же тонкие и ровные усы и борода, те же густые, разделенные на прямой пробор волосы с несколькими легкими волнами, маленький рот, пронзительные глаза, спокойное лицо... Лишь иногда губы бледнее, чем обычно, нет светлого пятнышка меж бровей, светлые линии под глазами иногда прямее, взгляд менее строг, менее напряжен. Но пропорции лица неизменны, усы опущены всегда в одном направлении, пряди волос всегда лежат одинаково... И на иконах более чем тысячелетней давности, и на тех, что были написаны несколько месяцев назад, образец повторяется до мельчайших подробностей, а различия могут быть лишь в твердости руки художника, в легких оттенках.

Глядя попеременно на икону и на открытку, я прихожу в смущение. Копии бумажных копий! Где же здесь творчество? Канон строг и не терпит изменений. Одни иконы строже и суше, другие светлее и ярче, может быть этого достаточно для того, чтобы увидеть в них оригинальные произведе ния? Может ли копия, пусть даже самая удачная, самая прекрасная, удовлетворить требованиям твор чества? Или икона нечто принципиально иное и к творчеству не имеет отношения? В самом деле, в светском искусстве новизна обычно рассматривается как признак ценности, здесь же она сразу кажется подозрительной.

В поисках ответа снова возвращаюсь к иконе, нарисованной с открытки. Есть ли в ней хоть что-нибудь своеобразное, характерное?

Светлые блики, зернышки, белые линии, не существующие в жизни, «светлые тени» — все это намекает на существование некоей своей системы. Откуда весь этот свет, сияние? И не только на лицах — откуда исходит свет на иконе? Соотношение светлого и темного таково, что нельзя определить единый источник света. Светлые и темные краски сменяют друг друга, чтобы выразить пластику, но тени в настоящем смысле слова здесь все же нет, лишь свет, льющийся отовсюду, но больше всего из самого лика, с выпуклого лба, из морщинок в углах глаз, со щек, с подбородка.

Самая светлая икона, буйный фонтан света — это икона Преображения Господня. (Фреска или икона в данном случае не имеет значения, я говорю сейчас о фреске в церкви келии Моливоклисия, построенной святым Саввой.) Белоснежная одежда; лицо, руки, волосы — всё светлее, чем обычно, брызги света разбросаны повсюду. Три раскаленных тела — Господа, Моисея и Илии — заключены в прозрачные цилиндрические сосуды света. Перед иконописцем, очевидно, стоял вопрос: как выразить всеприсутствие, преизобилие неземного света? Понимая преображение Господа как проявление божественной природы Христа, как пронизывание земного тела световой энергией божественной любви, художник стремился найти новый образ, сохраняя привычную узнавае мость тела. Ведь и преображенное тело остается телом.

Та же, по сути, проблема возникает и при писании других икон — Господних, Богородичных, празднич ных, икон святых и мучеников. Нужно показать преображенное тело: как в самых ужасных мучениях, именно благодаря им, оно становится чистым, открытым для света, пронизанным этим светом, который творит из земного тела божественное. Грубую материю дерева, красок и олифы требуется облагородить так, чтобы они смогли воссоздать реальность иного плана. Близкое, давно знакомое лицо, написанное по древним канонам, оставаясь прежним, должно просиять как неповторимый образ и подобие Божие. Здесь математический расчет копииста поможет мало, если дух бессилен. Поэтому сухая механическая копия и не икона вовсе, а если она все же икона, то, значит, Дух нашел способ сотворить из мертвого живое (я имею в виду те бумажные иконки, перед которыми молятся старушки в сегодняшней России, за неимением лучшего). Но как достигается это преображение на доске, лежащей передо мной?

Монах рассказывает об этом тихо, вполголоса — это ведь тайна, о которой говорить можно только с молитвенным трепетом, у неосторожных тайна может быть отнята. Тело на иконе засияет, преобразится, когда сам иконописец, обретя минимум профессиональных знаний художника, будет преобра жен постом и молитвой. Одна из важнейших, если не самая важная часть иконописного канона — канон молитвенный: сколько и каких молитв надо прочесть ежедневно, прежде чем подойти к доске. А само писание иконы совершается с непрерывно творимой в сердце молитвой Иисусовой.

Я захотел узнать, какое общее молитвенное правило принято в этой келии и какое правило совершает каждый из братии поодиночке. Ведь среди иконописцев здесь нет священника, иеромонаха, значит, и молитва должна отличаться от обычной монастырской.

Да, отличается, в церкви читают только то, что можно читать без священника: вечернюю службу без ектений, возгласов и благословения. Если придет кто-нибудь из соседей иеромонахов (ближайший живет примерно в часе ходьбы), то служат литургию. Поэтому келейное правило приобретает особое значение, его исполняют в одиночестве, перебирая четки — триста черных шерстяных узелков*, которые каждый афонский монах держит в руках в церкви, на работе, в пути. Повторяя краткую, но полную глубокого содержания молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного», святогорец должен двенадцать раз в день протянуть сквозь пальцы свои четки, гладкие и блестящие от непрерывного перебирания.

Я замечаю, что такой способ молиться удобен для иконописцев — можно молиться, не прерывая работы. Он улыбается и отрицательно качает головой: нет, молитвенное правило исполняется отдельно, в специально для этого предназначенные часы. Молитва по четкам слишком трудное дело, чтобы одновременно заниматься чем-нибудь еще, а что молятся, когда пишут — это само собой. Надо соблюдать себя, ни одна частица времени не должна уйти в вечность без молитвы.

И добавил: когда в церкви читают молитвы, псалмы, гимны, отрывки из Священного Писания, все это, несомненно, вдохновляет впечатлительную душу на подвиг, но это несравнимо с самим подвигом, когда душа растит в себе любовное стремление к Богу и очищается настолько, что, очистившись, обращается прямо ко Христу. И Он ей отвечает. Этот разговор, «сердечная молитва», труден, но и много благодатнее всякой иной молитвы.

С той же улыбкой, с какой поправил меня, мой собеседник меняет тему разговора. Я знаю, что на Афоне о некоторых вещах не говорят всё, что могут сказать, и потому умолкаю. Есть святые мгновения, которые нельзя анализировать, иначе они теряют свою благоуханность; существует благодатный опыт, о котором нельзя рассказывать — иначе он может исчезнуть.

Более подробные разъяснения о «сердечной молитве» я отыскал потом в книге одного из известнейших афонских духовников нашего времени. Он, как духовный руководитель многих, в каком-то смысле обязан был сказать то, о чем, если нет великой нужды, стараются умалчивать.

Отец Софроний, живущий теперь в Англии, в основанном им монастыре**, подвизался на Афоне с 1925 года, был учеником великого старца Силуана. Прилагаю здесь несколько отрывков из его «духовной автобиографии»***:

«... Вечером, по заходе солнца, плотно закрою окно, занавешу тремя занавесками, так, чтобы создать условия наибольшей тишины и темноты... Приникнув лбом к полу келии, я медленно произносил слова молитвы одно за другим...

...Чем глубже наш покаянный плач, тем основательнее освобождаемся мы от целого ряда кажущихся естественными нужд, от таких разрушительных страстей как гордость и гнев. Внутри вселяется дотоле неведомая радость свободы...

...Сначала я плакал за самого себя в ужасе от моего падения. Позднее — за людей, не знающих Бога, охваченный состраданием к ним в их бедственном состоянии неведения Бога. На Афоне же и особенно в пустыне во время войны (Второй) я горько рыдал за мир в целом...

...Приходит святой Свет при молитве глубокого покаяния за себя; а также и при молитве с любящим состраданием за обижающих нас: вдруг любовь сливается со Светом, и Свет проникает в душу, и извне становится насыщенною светом атмосферой, воспринимаемою глазом...

...Бывало: Свет сей, в начале, являлся как тонкое пламя, целительное и очистительное, пожигавшее и внутри, и извне все неугодное ему, но тихо, едва уловимым прикосновением...

...Предваряется видение Света подвигом покаяния, очищающего нас от страстей; весьма болезнен сей подвиг, но самое созерцание Света сладостно для сердца и ума. Свет сей есть совершенно особая любовь, блаженство которой может усиливаться дотоле, доколе душевность и тело человека способны нести сие небесное пламя...

...Для уяснения моей мысли приведу пример: Преп. Симеон Новый Богослов пишет сам о себе, что ему многажды являлся некий свет, и он любил этот свет и тянулся к нему, но долгое время не знал: Кто есть сей свет? Наконец, в один из моментов видения света он обрел в себе дерзновение спросить: Кто Ты? И получил ответ, и познал, что являвшийся, как Свет, был Иисус Христос. После сего он не только пребывал в любви, но и «знал» эту любовь...

...Заповедь призывает нас «любить». Следова тельно, любовь не есть нечто, уже данное нам: ее нужно стяжать подвигом нашего личного само определения. Призыв Господень обращен прежде всего к сердцу, как духовному центру персоны... Любовь Божия чрез веру зарождается в сердце, и ум по ставляется пред новым внутренним событием. Пламя сей Любви привлекает всецело ум в сердце, и как-бы расплавленный — он сливается с сердцем воедино и созерцает Бытие во Свете Божественной Любви. Человек становится «целым»: исцеленным...

...Явления Несозданного Света менее редки, чем некоторые думают. В покаянном порыве многие аскеты удостоились сего дара, без того, чтобы дерзнуть остановиться умом на нем и осознать подлинно: Кто есть сей? Они довольствуются воздействием Света на душу: примирение с Богом, неоценимое утешение, ощущение вечности, преодоление смерти...»

Вот какой свет должен быть перенесен на икону. Физический свет, оптическое явление есть только метафорическое изображение небесного света. Между тем, и он, как свидетельствуют блаженные аскеты, может быть видим глазами. Так икона: она не портрет физического индивидуума, а картина внутреннего состояния чистого сердца (как изобра жаемого святого, так и самого иконописца) и ее, эту картину, можно видеть глазами — на преображенном лице.

С этих чудесных, непостижимых для разума высот мысли с трудом возвращаются к иконам и бумажным образкам. Значит, иконопись — это творчество, не требующее новизны любой ценой. Это творчество, в котором драгоценно и вечно ново одно — «соль земли», вечно рождающаяся любовь. Иконописец и занимается «засолением» земли, ее преображением, очищением и просветлением. Пусть иными способами и с другим конечным результатом, но тот же самый импульс может вдохновлять любое искусство. Если и не преображение, то подготовка к нему. Падения и взлеты духа, мозаичность истории, хаос, ужас или радостная наука о смысле, вышеразумное спокойствие природы — всё ждет, чтобы его омыли любовью и вывели из анонимности на свет.

* * *

Медленно заходит солнце. Как иллюстрация к нашему разговору, к нашим мыслям, скошенный сноп лучей скользит по столу. Он охватывает и делает сияющим незаконченное резное распятие. Касается края бумажного листа и воспламеняет его пожаром заката. Пронизывает рюмку с остатками ликера и рассыпает по столу алмазное блистание. Потом поднимается на стену и тихо догорает там. Комната меняет облик, тени сливаются, тихий монах растворяется в тени между окном и шкафом. Мы неподвижны; я и не заметил, что мы давно уже молчим.

* Триста черных шерстяных узелков - афонские монашеские четки обычно бывают на 300, 100 и 33 узелков (разделены на группы по 25). Маленькие четки на 33 узелка надевают на руку.
** Замечание относится ко времени написания книги. Теперь уже архимандрит Софроний отошел к Господу.
*** Софроний (Сахаров), архимандрит. "Видеть Бога как Он есть". (первое издание: Монастырь св.Иоанна Крестителя, Эссекс, 1985)

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента!

Вопросы-ответы за месяц