Павле Рак. Приближения к Афону. Праздник. Поприще. Глава 4.7

Вспоминая о Пасхе, как не рассказать о Спасовых Водах — месте, где монах Доментиан писал свое проникнутое мыслью о воскресении житие св. Саввы, о месте, где еще несколько лет назад последний отшельник боролся с искушениями и напастями.

Вдоль чистого, хотя местами шумного и бурного ручья, вьется, поднимаясь в гору, тропа. Она широка и удобна, вот только грязь липнет к подошвам и замедляет шаги. Вот так на первый взгляд удобная дорога может из-за какого-то пустяка стать упражнением в терпении и смирении. Впрочем, как для кого: монах даже не замечает подобных трудностей, на этой ступени духовной лестницы он был уже так давно...

Лес с обеих сторон все ближе подступает к ручью. Долина превращается в ущелье, а сам ручей — в кипящий поток. В его шуме мне чудится угроза. На середине пути каменный короб. Когда в лесу жили пустынники, из монастыря два-три раза в неделю приносили еду и оставляли здесь. Пустынник приближался взять ее, следя, чтобы никого не было поблизости, дабы не вступать в ненужные разговоры.

Последний, довольно крутой подъем, и мы, как сквозь пропилеи, проходим через развалины древней келлии Святой Троицы. Кажется, она была похожа на крепость, так могучи остатки стен и неприступны подходы к ней.

Вокруг келлии пропасть, лишь сзади она упирается в гладкую отвесную скалу. В тени этой скалы мрачно и влажно. Она нависает и как будто сдавливает пространство, которое без нее было бы легким и прозрачным, открытым трем ветрам. Даже если отворачиваешься от скалы и смотришь в долину, это не помогает, она как будто давит на затылок своей громадой.

Под низким сводом разрушенной церковной арки сохранился фрагмент одной из самых старых на Афоне фресок. Нужно сойти вниз по зеленым влажным ступеням и стать на колени в нише, только так можно разглядеть фреску. Над ней, в самой глубине свода, как будто большое пятно сажи. Рука сама поднимается, чтобы стереть его, и вдруг останавливается — это летучая мышь. Пусть себе спит, прикрывшись крыльями как плащом.

Открываем другую пыльную церквушку с фресками в византийском стиле, не очень, правда, древними, и с барочным иконостасом. И здесь сегодня прозвучит праздничный тропарь. Лампады тихонько потрескивают, когда их зажигаешь, радуются теплу и свету, редким гостям в этой пустыне.

Троицкая келия монастыря Хиландар

Под церковью монашеская келья. В ней все осталось почти таким же, как при последнем ее насельнике. Келья разделена ширмой: в передней части простой стол, наверное, для чтения и письма, и другой, поменьше, — обеденный. В нише очаг. Несколько маленьких икон, наклеенные на доску потрепанные репродукции. За перегородкой жесткий топчан с тоненьким матрацем. Стены выбелены, чисто, только повсюду пыль и паутина. У подоконника я вздрагиваю: на нем лежит высохший трупик летучей мыши. Странный, зловещий зверек. Глядя на него, я снова вспомнил о скале, нависающей над нами, и об угрожающем шуме взбухшего потока на дне долины.

Бывший насельник Святой Троицы, живущий сегодня в краю, еще более уединенном, рассказывает о своем видении. По пятикилометровому ущелью, ведущему к отдаленной хиландарской бухте, где находятся остатки античного кладбища, время от времени поднимаются вереницы мужчин, женщин и детей, одетых в серые античные тоги, и подходят к его келлии. Там, наверху, на месте, где сейчас храм, когда-то находился языческий жертвенник. Как в древние времена, немые и мрачные колонны людей собираются на свои праздники. В полной тишине, зелено-серые люди медленно обходили церковь и исчезали в трещине скалы. Они как будто не видели его, проходили мимо монаха, который вначале был в ужасе, а потом на них смотрел только с удивлением и тревогой. Никакой враждебности не было в их спокойных фигурах и пустых глазах. От этих людей лишь отдавало холодом, как от пропасти, наполненной льдом, страшным холодом, пахнувшим тысячелетней смертью. Может быть, что из-за этого рассказа скала выглядит такой мрачной, влажной и холодной.

Монах, мой спутник, говорит, что это место известно по всей Святой Горе как поприще наиболее трудной духовной борьбы, полное самых тяжких искушений. По ночам целые полчища нечистых духов обрушиваются на голову того, кто осмелится бросить им вызов. Слушая монаха, я вспомнил гоголевского «Вия» и с ужасом подумал о том несчастном, у которого одна хрупкая защита — молитва. «Сюда, — рассказывает монах, — приходят жить только самые испытанные, понимающие, на какую битву они решились. Тот, кто еще не крепок как сталь, убегает. Потому что только исключительные борцы вызывают на себя орды врагов на их же собственной территории. Но знай и то, что чем место светлее, тем искушений на нем больше. Врага нашего ничто так не злит, как способность человека сопротивляться ему, приближение к святости. В этом уж он постарается помешать».

Зачем так настойчиво звать врага, зачем вызывать его на бой? Для чего дается иноку потребность нападать на кого-то, пусть даже это враг Бога и человечества? (Спрашиваю с опаской. Быть может, о таких вещах лучше и не спрашивать: монашеская жизнь полна невыразимых тайн и ее надо постигать безмолвно и постепенно, не копаясь в мотивах и побуждениях.) Монах ответил неожиданно быстро, как по наитию: «Это самый трудный, но и самый верный способ спасти душу. Лучший способ приблизиться к цели — победить единственного, но зато бесконечно упорного врага. Если победим нечестивого, кто еще сможет нас погубить? Эта победа — воскресение при этой, преходящей жизни — и есть вход в Жизнь Вечную».

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента (снимите галку в квадратике, если это не нужно)