Павле Рак. Приближения к Афону. Афонская повседневность. Опьянение. Глава 5.10

Все утро шел дождь, в углублениях между камнями стоят маленькие чистые лужицы, а ветки при прикосновении немилосердно обливают водой. Недавно поднявшийся свежий ветер прогнал темные облака и белые плети дождя. Из лесистых долин поднимаются к вершинам клочья тумана и тают на проглянувшем солнце. С омытых дождем склонов взгляд скользит по голым камням вниз, на все еще волнующееся свинцовое море.

Но взгляд возвращается назад, потому что во время этого полета вниз что-то привлекло его: свежевымытые крыши блестят, как жемчуг, на нежной зелени плато. Он возвращается, чтобы получше рассмотреть это место, не обозначенное на туристской карте. Маленький купол церковки, к ней, как ласточкино гнездо, прилепилась застекленная терраса; огороженный лужок и мулы на нем, и, главное, струйка дыма над келлией и тропинка, ведущая к ней, как кажется, почти с того места, где я нахожусь. Через несколько минут моя тропа, действительно, приводит к развилке, налево — путь к Великой Лавре, а справа, вниз по крутому склону, очень узкая и малохоженая тропка ведет к тому идиллическому месту, которое я почти случайно увидел с поляны.

С каждым шагом вниз, к келлии, крыши разрастаются, но стены остаются загадочно скрытыми. Наконец, перед самым домом, они показываются — пытаясь спрятаться, они пригнулись и собрались под могучим окрыльем крыш. Вот кровля уже на уровне глаз; в ширину новые крепкие деревянные двери кажутся большими, чем в высоту. Как будто я стою перед землянкой, а не перед внушительным каменным строением. (Причину этого явления я скоро открыл: келия стоит на самом краю плато, так что вход оказывается на откосе. Здание с этой стороны встроено в гору, в то время как с другой стороны оно достаточной высоты для того, чтобы под вторым этажом смог поместиться просторный хлев для мулов. Равнина, на которой расположены сад и огород, начинается немного ниже, сразу за хлевом.)

Я несколько раз постучал кольцом в дверь. Изнутри — ни звука. Сижу на солнцепеке и жду. По сути, может быть, больше и не жду. Из фонтанчика у дверей пью воду, дошедшую сюда по деревянным трубам. Прозрачная и ледяная, она пахнет последним афонским снегом, который по глубоким ущельям даже сейчас, в конце апреля, спускается почти до самого моря. Нет смысла больше стучать. Если там кто-то есть, но не желает, чтобы его беспокоили, надо уважать такое решение. Вспоминаю, сидя перед закрытой дверью, историю, которую позавчера рассказал мне хиландарский монах.

Один хороший приятель отца Георгия проделал долгий путь до Старого Русика, чтобы испросить у него совета. Постучался в дверь кельи, той, которая после горела, не дождался ответа, посидел под платанами и ушел. Несколько недель спустя он встретил в Карее отца Георгия и упомянул мимоходом, как искал его и какой путь проделал напрасно. «Так тебе и надо, — отрезал отец Георгий, — раз не хватило терпения подождать четверть часа, а ведь знаешь, наверное, что торопливость — грех для монаха. А может быть, и дело, ради которого ты приходил, не было таким уж важным, иначе бы ты подольше меня подождал». Монах, который рассказывал этот случай, и не подумал обидеться, но принял слова отца Георгия как поучение.

А я вот не знаю, как мне сейчас поступить. Любой выход из ситуации может оказаться ошибкой. Или, разочарованный (а какое у меня на это право?), я быстро уйду, или долгим ожиданием заставлю меня принять (а нужно ли мне это на самом деле?). Я то придавал своему появлению здесь слишком большое значение, то недооценивал его, забывая, зачем вообще мне понадобилась эта келлия. Так часто мы поступаем и с нашей жизнью. Как счастлив тот, кто умеет ее любить, относиться к ней с уважением, не уничтожая ее неврастенией, но и не поворачиваясь к ней равнодушно спиною.

Углубившись в размышления об аристотелевском «среднем пути» между слишком большим и слишком малым желанием, я не услышал шагов за дверью, которая вдруг открылась и оттуда высунулась рыжая голова.

— Это ты стучал? — странный вопрос, если учесть, что место безлюдное. Впрочем, менее странный, если вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как я постучал.

Я пытаюсь объяснить хозяину, что хочу взглянуть на церковь и келлию. Монах понял меня и повел в церковь. Но теперь мне уже и самому неловко, что я навязался ему, мне становится грустно: зачем я его потревожил? Быть может, он отдыхал, а я заставляю его показывать мне церковь. Наверное, он думает, что я сам не знаю, чего хочу, и что смогу отсюда вынести в своей душе.

Церковь крошечная, благоуханная, посвящена святому Нилу. Мягкость имени святого согласуется с благостностью места, с тихим мерцанием лампадки. Всё так уютно и до боли скромно, заранее жалко, что даже красоту старых икон я, скорее всего, позабуду.

Выйдя из церкви, я услышал запах свежесрубленного дерева. Из широкой темной прихожей одна из дверей ведет в столярную мастерскую. Всюду в прихожей стоят доски. Другая дверь выходит на застекленную террасу, куда меня позвали. Третья и четвертая двери ведут неизвестно куда.

Веранда во всю длину дома, метров десять, вся она залита солнцем, темно-зеленая, как зрелое лето. Все ее пространство поделено на закутки большими мольбертами для иконописи. Сейчас здесь никто не работает: Светлая седмица.

Хотя время обеда давно прошло, передо мной ставят блюдо с зеленью, сыр, крашеные яйца. Хлеб здесь, видимо, пекут не каждый день или не пекут вообще, мне подают сухарь, положенный в воду, чтобы размяк. Пока я ем, монах показывает мне резные кресты здешней работы. Через открытую дверь он объясняет кому-то невидимому, кто я и зачем пришел. А мой взгляд скользит по серебру олив внизу под нами. Сад этот так легок, так прозрачен, что, кажется, соскользнул бы с горы прямо в море, но его крепко держит коричневый лоскут недавно вскопанной земли. Среди олив несколько фруктовых деревьев, все в цвету. Белое на сером и коричневом, а там, вдали, опять светло-серое, все колеблется в дымке, плывет. Выше синева, все летит к ней, снова белое пятнышко, а там — темные потоки падают в море, вздымаются белые волны, темное небо все ближе, ближе...

Я опьянен. Чем же? Этими обрывами, уступом между пенистым морем и афонскими вершинами, этой свежестью, этим покоем, разыгравшимися красками? Или все же печалью, незвано вползающей в сердце и смешанной с радостью от созерцаемой мною красоты? Печалью от того, что я здесь ненадолго, этому миру не принадлежу, не умею толком ни постучать, ни подождать, да и как мне войти в него, если я заранее осужден из-за непраздничного одеяния своего?

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента (снимите галку в квадратике, если это не нужно)