Само русское слово "с-частье" подразумевает, что ты - часть чего-то большего, чем ты сам: часть Церкви, семьи, мысли, красоты

Афонский натюрморт

Он снова выл на улице. Я выскользнул из-под одеяла, захватив из-под подушки жены пистолет, он был тяжелый и струился, переливался ее теплом. Включил в коридоре свет, снял с предохранителя, в сенях надел резиновые тапки и уже здесь передернул затвор. Пистолет приятным щелчком загнал патрон в патронник. Я вышел на улицу, ярко светила луна, стояла середина ноября, странная своим отсутствием снега. Он как всегда стоял на крыше моего домика, он был темен, он весь переливался темным клокочущим дымом, таким плотным, какой бывает, когда жгут автомобильные покрышки. Он выл гортанно, голос его клокотал, и в вое его была насмешка. Я выстрелил, он упал, жалобно звякнули стекла, метнулась из-под забора кошка, завыли соседские собаки. Я не стал смотреть на часы, я и так знал, что сейчас 4:14, это всегда случается в 4:14.

 
Это началось, когда мне было восемь лет, и мы переехали на улицу Ленина в большую генеральскую квартиру, мебели не было, и мы играли с сестрами в футбол. Интеллигентные соседи, вместо того, чтобы знакомиться, приходили жаловаться на неподобающий шум.

С новыми дворовыми друзьями мы пошли за цветными проволочками на строящуюся рядом телефонную станцию. Из этих проволочек мы плели смешных человечков. Ребята возились с проводками, а я стоял и зачерпывал сухой и холодный песок своей сандалькой, а потом так наклонял ногу, что песок лился из сандальки тоненькой струей. Вот тогда первый раз остановилось время.

Тогда, пожалуй, впервые в жизни, я почувствовал удивительный мир, абсолютную тишину и вдруг сделался частью этой тишины, этого ясного майского денька, полностью счастливым. Я всегда помню этот момент. Было такое ощущение, что снова родился. Вдруг увиделись краски мира, вдруг стало понятно все на свете. Я был захвачен этой красотой, совершенно растворился, меня перестало быть.

С того момента мне вдруг стало все интересно, я стал читать запоем. Читать меня научили мои жестокие сестры, когда мне было четыре года. Они были старше меня и играли со мной в школу, усаживали за стол и писали на доске мелом буквы. Мне это не нравилось, я хотел бежать на улицу, но у средней сестры Светки была линейка и она пребольно била меня по рукам, этому ее научила учительница Ксения Андреевна Сметанникова, которая потом била меня по рукам линейкой в первом классе. Я тогда жаловался маме, но ей нравилось, что я научился читать таким маленьким.

Школу я люто возненавидел, все мне казалось там глупым, ничто там меня не захватывало и не увлекало. Я уже читал и писал, а все сидели и притворялись, как маленькие. После того дня во дворе телефонной станции учиться в школе мне стало совсем невмоготу, учителя казались мне злыми, а предметы неинтересными.

Как много вреда моей стране приносят плохие учителя, которые говорят, что "жи-ши" нужно писать через "и", а на вопрос "почему" не могут ответить, потому что плохо учились в институте. И не помнят особенности артикуляции: между шипящим и почти горловым гласным стоит "йот", который мы не можем не произнести.

Положение дел спас папа. Он никогда не знал, в каком классе я учусь. Когда к нам приходили гости, и папа был в приподнятом настроении, он встречал меня в коридоре и спрашивал:
- Привет, балда, как дела?
- Хорошо.
- Ты в каком классе-то учишься?
- В пятом.
- Ну, я надеюсь, что, как и все Бакулины, ты учишься на одни пятерки?
- Нет, я - ударник.
- Не переживай и не обращай внимания на учителок ваших, все они - дуры.
И он, хлопая меня по плечу, отпускал.

О, какую услугу он мне оказал! Он спас меня от того, чтобы воспринимать весь бред, который несли в школе, серьезно. Мир разделился для меня на "необходимое" и "интересное".

И вот здесь в пятом классе у нас появилась учительница словесности Екатерина Гавриловна. Маленького роста, очкастая, с большим носом, она сразу получила прозвище "Противогаз". Она очень интересно читала уроки, впервые я слушал учителя внимательно. Но на первом родительском собрании сказала моей маме, что я "подобострастно гляжу ей в рот". Я был оскорблен.

Вот тогда я почувствовал в себе это неприятное холуйское чувство - что же, если мне впервые интересно, то сразу значит - "подобострастно"?

И с этого дня я все чаще и чаще стал замечать, теперь уже со стороны, как я бываю совершенно захвачен чем-то, захвачен всецело, глубоко, погружен во что-то, как вот тогда на телефонной станции, и как при этом я глупо выгляжу.

Я стал ловить себя на том, что совершенно по-холуйски отношусь к тем, чей ум поражает меня своей глубиной. Я рад был всем служить, потому что просьба, ко мне обращенная, вдруг захватывала меня своей важностью, и я забывал про собственные дела.

Став старше, в храме я встретил Живого Христа и так замер перед Его иконой, так замерз, что меня еле выпроводили домой.

Это холуйство мое, это подобострастие приобрело фантастический размах, и стало пугать меня.

Но однажды я прочитал воспоминание художницы Глебовой о том, как ее привели в мастерскую Павла Филонова. За мольбертами сидело сорок учеников, и все маленькими кисточками копировали небольшую работу мастера. Вначале все это так возмутило Глебову, что она немедля хотела уйти, но сказала себе: "Если есть во мне чего хорошего, это разовьется, а если нет ничего, так и не жаль". То есть она добровольно осталась, осмысленно подчинилась Филонову, и теперь мы не помним никого из тех сорока учеников, но рядом с именем Филонова стоит имя его самой одаренной ученицы - Глебовой.

Я знаю, на кого похож в русской литературе - на Молчалина из пьесы Грибоедова "Горе от ума". Обычно в школе преподают его как самого раболепного и глупого персонажа. Напыщенный западник Чацкий презрительно бросает: "И царствуют Молчалины на свете", что, мол, хуже некуда, чем жить в России, "стране рабов, стране господ, народа, преданного голубым мундирам".

Мне же, по моему холуйству, Молчалин кажется русским Гамлетом. Его, деревенского паренька, взяли в дом к барину, в столицу, где в него втюрилась начитавшаяся любовных французских романов Софья. А он любит горничную Лизаньку, но должен терпеть надоедливые ухаживания барыни, терпеть и молчать. В этом раболепном молчании есть что-то от традиционного долготерпения моего народа. Есть в этом умилительное упивание своим эмбриональным духовным развитием, но есть и молчаливое созерцание, есть любование, как душевная захваченность.

Эта раболепная захваченность, о которой теперь я пишу, по прошествии целой жизни мне кажется лучшей, чем горделивое самолюбование.

Вот я спросил недавно своего друга Петра Ивановича, курил ли он анашу, а он мне сказал, что ни за что не стал бы курить, потому что ему, принцу датскому, не пристало унижаться до таких глупостей. И я с удивлением подумал, что вот это "не пристало мне унижаться" никогда не было мне дано. Я всегда был плебей и ничтожество, и не был способен на что-то самостоятельное. Я как собака виляю хвостом, как только чувствую присутствие Истины, преданно смотрю в глаза и желаю услужить. Я - лаковый пробор официанта, лоснящийся любезностью и холуйством.

Нет! Я не Гамлет и не мог им стать;
Я из друзей и слуг его, я тот,
Кто репликой интригу подтолкнет,
Подаст совет, повсюду тут как тут,
Услужливый, почтительный придворный,
Благонамеренный, витиеватый,
Напыщенный, немного туповатый,
По временам, пожалуй, смехотворный,
По временам, пожалуй, шут.

(Т.-С.Элиот)

Но вот эта захваченность мыслью, красотой, когда я полностью растворялся в чем-то или ком-то, давала мне неизмеримо большее - я был счастлив.

Само русское слово "с-частье" подразумевает, что ты - часть чего-то большего, чем ты сам: часть Церкви, семьи, мысли, которая мыслится через тебя сейчас, часть той красоты, которую создал Господь. И ты счастлив, что тебя, ничтожество, вообще допустили жить и не выгоняют из общества взашей, а даже как-то терпят.

Я стоял во дворе ночью, было 4 часа 15 минут. Я взял лестницу и залез на крышу, клубящийся дымом человек, распластанный, лежал навзничь. Я выстрелил в него еще раз. Потом подошел к нему - моей гордыне, сел рядом, и попросил:
- Не ори, а?

 
12 янв 2009, 18:42, Мирослав Юрьевич Бакулин, "Холуй" - Re: Дневник, forum.russned.ru

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента!

Внутренне дистанцироваться от всего нерусского и потому неважного

Николай Евгеньевич был философ. Он читал лекции молодежи, которая «совсем отбилась от рук». Он был задумчив и часто на занятиях замирал и стоял несколько неподвижно, задумавшись о чем-то весьма глубоком. Потом, придя в себя, он театрально всплескивал руками и, вопрошая в зал: «Ах да, о чем это я?», продолжал говорить о нравственной трагедии Ницше, не забывая как-то внутренне дистанцироваться от всего нерусского и потому неважного.

Николай Евгеньевич веровал в Бога. К зрелым годам, пройдя пору увлечения спорами русофилов и западников, он стал частенько заходить в церковь, завел дружбу с батюшками-попами и стал совсем воцерковленным человеком, постясь, соблюдая молитвенные правила. Он даже завел себе чудную бородку-испанку, которая придала его всегда детскому выражению лица нечто от зрелой мудрости.

Как и любой философ, Николай Евгеньевич питал слабость к старикам, детям, сумасшедшим и нищим. Он любил послушать щебетание детских дискантов в песочнице, поинтересоваться пусть не молодым, но молодецким здоровьем пенсионеров на лавочке у своего дома, любовался городским сумасшедшим Славой, который и зимой, и летом в одной рубашке стоял на перекрестке ул. Профсоюзной и благословлял всех проезжающих широким православным крестом.

Но более всего Николай Евгеньевич любил здороваться с безногим инвалидом Витей, который встречал его в церковном дворе на своем кресле-каталке. Витя был инвалид Афганистана, сначала жил в деревне, но от тамошней тоски и самогонки сбежал в город, тем более что здесь нашлись его старая, потрепанная жизнью подруга и небольшая пенсия, которую все равно нужно было получать в городе.

Николай Евгеньевич любил Витю за то, что тот никогда не жаловался, был всем доволен, за милостыню благодарил с достоинством и все совершенно искренне пропивал.

Любителю читать древние Патерики, Николаю Евгеньевичу Витя иногда казался сокровенным Христом, который внимательно смотрит на всех проходящих и их милосердие. Что вот это не Витя, нет, что это сам Бог сидит на каталке и смотрит в сердца человеков. Обычно они говорили о пустяках, однажды только Николай Евгеньевич заговорил с Витей о фантомных ощущениях от отсутствующих Витиных ног, но Витя посмотрел на него как на сумасшедшего, и разговор, не начавшись, закончился. «Много мудрствуешь», - озлился на себя философ, и губы его растеклись в неестественной улыбке.

Витя поначалу держался подальше от остальных нищих, которые ночевали неподалеку от храма в теплотрассе, но случай сблизил их, они стали вместе выпивать и что-то шумно обсуждать. Потом Витя пропал на некоторое время и появился уже только к осени без коляски и с загноившимися глазами.

Николай Евгеньевич стоял на остановке у храма, когда его кто-то дернул за плащ. Он обернулся и увидел Витю, который сидел на земле и протягивал ему горстку мелочи. «Мужик, - просил он, – купи мне курева, пожалуйста, а то мне до окошка ларька не дотянуться». Николай Евгеньевич наклонился к Вите и вдруг увидел, что из глаз того, словно крупные слезы, стекали мутные капли белесого гноя, глаза были воспалены, а зрачки его голубых когда-то глаз были совершенно белыми. Витя был слеп.

- Витя, друг, что с тобою? – заговорил Николай Евгеньевич. – Что с твоими глазами?

- Да мы тут с мужиками одеколону напились, потравились, значит. Вот и потерял я глазоньки-то из-за химиков наших. И чего это они в одеколон мешают, гады?
- Да ведь тебе в больницу надо…
- Надо, да ты не суетись, суетиться поздно, ты мне курева купи и посади-ка на скамейку, а то я себе уже задницу отморозил. Жаль вот, каталку я свою пропил…

Николай Евгеньевич купил ему сигарет и помог Вите взгромоздиться на скамейку. Они посидели. Помолчали. Витя закурил. От тошнотворного дыма Витиных сигарет, от гноя, который тек по Витиным грязным щекам, Николаю Евгеньевичу сделалось дурно, и он сбежал. Витю он увидел через неделю, тот сидел теперь постоянно у ларька на подстилке из картона и протягивал руку. Николай Евгеньевич положил ему туда всю мелочь, что была у него в кармане, и постарался проскочить мимо него скорее. Но Витя почти закричал: «Сколько положили-то? Сколько положили? Ты что, не видишь - я слепой. Я как узнаю, сколько ты мне дал-то?»

Николай Евгеньевич брезгливо остановился, ему совсем не хотелось вслух при людях считать, сколько он там дал, ему показалось это мелочно и некрасиво. Но Витя громко настаивал. Николай Евгеньевич посчитал: «Что-то около пятнадцати рублей».
- Что значит «что-то около»? Ты мне точно посчитай, я же слепой, я не вижу, - не унимался Витя.
Николай Евгеньевич посчитал и после этого случая старался обходить Витю стороной и не вспоминать о нем.

Но в осеннее затишье перед первым снегом он возвращался с церковной службы вместе со своим знакомым Кириллом. Они беседовали о чем-то божественном, высоком. Но вдруг впереди них на тротуаре вырисовался необычный силуэт существа, которое передвигалось странным способом. Николай Евгеньевич присмотрелся и узнал Витю. Асфальт был покрыт уже несколькими сантиметрами подмерзающей грязной жижи, в которой на своих ладонях, таща по земле остатки ног, полз обрубок человека на уровне коленей людей, стоящих на остановке. Полз очень неуверенно, потому что обрубок этот был еще и почти слеп. Николай Евгеньевич с Кириллом, не сговариваясь, подхватили Витю под руки и донесли его до скамейки у ларька, посадили на сухое место.

«Спасибо, ребята, а то бы я еще часа два полз, - поблагодарил усталый и запыхавшийся Витя, - я ведь слепой, у меня всего 12 процентов на одном глазу. Вы бы мне курева купили, а…»

В Николае Евгеньевиче росло негодование, смешанное с удушающей жалостью.
- Да куда же вы пойдете? - стал говорить он дурацким голосом, чтобы Витя не узнал его и не вспомнил. - Вы же на этой скамейке замерзнете. Ночью такие холода.

- А вы мне, ребята, главное – курева купите…
- Да что вы. Вы посмотрите, до чего вы себя довели… Вам нужно остановиться, вы без ног, вы ослепли от пьянства… Сейчас пост начинается, подумайте о своей душе, о Боге… - запричитал Николай Евгеньевич.

Странно, но Витя не стал оправдываться, он опустил голову, помолчал.
- А знаете что, ребята, - начал он вдруг весело, - коли вы такие хорошие, отнесите-ка вы меня в храм к адвентистам, здесь рядом. Знаете, поди…

- Может, вас лучше в православный храм отнести? – начал, было, Кирилл.
- Нет, я там уже всем надоел, да и курящий я. А у адвентистов меня сторожа терпят, ничего не говорят. Несите туда.

Николай Евгеньевич и Кирилл взяли Витю под руки и понесли к адвентистскому храму. Витя был-таки тяжелый, руки у него были слабые, расцеплялись. Пока несли, часто отдыхали, усаживая его на сухое. Он тяжело дышал и постанывал, почесывая совсем мокрые и грязные штаны свои, завязанные на концах узлами.

Наконец они посадили Витю у адвентистского храма, он пополз внутрь. Но вдруг остановился, перекрестился по-православному, поклонился до земли и твердо и вместе с тем как-то по-детски сказал: «Господи, если можешь, прости меня, грешного». Потом обернулся и посмотрел на оставшихся позади Кирилла и Николая Евгеньевича. Он, казалось, смотрел прямо на них и вдруг сказал: «Хорошие парни. Жаль, ушли. А курить-то так мне и не купили». Потом повернулся и стал заползать в храм.

Хорошие парни после этих слов повернулись и молча пошли домой. Николай Евгеньевич шел и думал:

«Вот я из-за своей сомнительной праведности не купил человеку курить,
он, поди, теперь всю ночь будет мучиться, до киоска-то далеко.
Почему я не взял этого человека домой?
Почему я даже не пригласил его?
Почему я не привез его домой и не вымыл его в ванне,
не постирал ему холодные, мокрые и грязные штаны его?
Почему я не стал кормить его горячим супом?
Почему на следующее утро я не отвез его на вокзал,
чтобы электричкой отправить в родную деревню?
Почему я брезгливо отнес его в храм к адвентистам, которые его принимают,
а мы, православные, не принимаем?
ПОЧЕМУ?»

И Николай Евгеньевич честно признался себе:

«Потому что мне противно.
Потому что я брезгую его грязной и вонючей одежды.
Потому что я поймал себя за тем,
что я разглядываю себя, не замарал ли он меня своей грязной одеждой.
 
Потому что на этом и заканчивается мое христианство, моя любовь к людям и Богу.
Потому что вот этими слепыми глазами Вити
Господь посмотрел на меня и сказал:
вот ЗДЕСЬ кончаешься ты как христианин»
.

И Николаю Евгеньевичу стало противно себя, он шел и ненавидел себя,
и с его глаз капали невидимые капли невидимого гноя,
которые добрый его Ангел-хранитель отирал с лица его,
радуясь о прозревающем.

 
2007-03-13 11:15:00, Мирослав Юрьевич Бакулин, "Где кончается христианство ", жж zamorin, Истории, литература христианское

 

- Хотелось бы узнать в основе сюжета реальный случай или это такое обобщение?
= Все истории, которые пишу - только реальные, потому что выдумывать дело примитивное, Господь посылает истории куда как более интересные.

 
- zigel 2007-03-13 09:02 am Здравствуйте, Мирослав!
После ваших постов с тегом "литература" у меня возникают очень странные мысли.
Мне кажется, что подобный жанр "православная дидактическая проза" не совсем честен и не адекватен духу православия (imho). То что происходит в нашей реальности, значительно больше и значительно "православнее" того, что можно выдумать. Всё же, православный проповедник -- это нонсенс. Вместо разговоров и вымыслов о том, "как у нас хорошо" (= какие серьёзные вопросы мы себе ставим = какие этические и духовные страдания и прозрения мы испытываем), нужно предъявлять свою реальную жизнь и дела реальные, невыдуманные. Газетные репортажи, воспоминания, мемуары.
Я, к сожалению, не удержался и написал "нужно", но лишь ради краткости.
Вместо него должно было стоять нечто, похожее на "угодно", но не могу точнее сформулировать.

= Во-первых, история непридуманная, и вообще придуманных историй не пишу.
Во-вторых, всегда, когда человек собирается говорить о сверхинтимном - своей вере, он выглядит глупо, он обречен на провал.
Почти так же обречены на неудачу иконы, потому что они не изображают Бога,
но ставят нас перед Его личностью.
Но тем не менее в этих попытках иногда что-то получается - именно в средоточии нашей немощи.
И тогда история касается сердца другого.
Это могут быть любые жанры от анекдота из Патерика
до сугубо технического исследования, в котором вдруг засияет слава Божия.
= И потом вместо того чтобы писать как не надо писать - напишите лучше.
= "православный проповедник -- это нонсенс". А как же апостол Павел: "горе мне, если не благовествую"?

- Ну вот, я надеялся что Вы не воспримете мой комментарий, как лит.критику, как мнение о том, что, дескать, "плохо" написано. Совсем наоборот, написано то хорошо. (и сам я не только "плохо", но и вообще никак написать не умею). И вопросы у меня были не столько к Вашему рассказу, сколько к жанру.
- Меня сбил с толку тег "литература". И если уж история невыдуманная, то и мой комментарий должен считаться неадекватным посту.
- Но в продолжение разговора: "когда человек собирается говорить о сверхинтимном, он выглядит глупо". Да. А почему?
Вот если Жития читать - ощущения не возникает такого. Вот если Антония Сурожского читать, то что он говорил о своей жизни, то (ну Вы же писали, Вы же сами это пережили) никакой "неловкости" не возникает.
- Почему человек выглядит глупо, когда говорит о своих глубоких чувствах и переживаниях?

= Потому что здесь есть много от лицемерия: два основных закона, котрые мне говоит всегда духовник: не называй никому имя своего духовника, и никогда не говори, как и когда ты пришел к Богу, потому что выйдет непременно ложь: вот я был плохой, потом я встретил Бога, стал хороший, и теперь моя тень и та исцеляет...
То есть близко ко лжи, лицемерию и самолюбованию.
Поэтому - литература. и когда говоришь о сверхинтимном - вере - подставляешься под любую, даже самую пошлую и глупую шутку, которая УМЕСТНА.
Отсюда мое болезненное... тыкс-тыкс.

= Владыка Антоний сделал из своих откровений высокую поэзию, но оставался всегда ежом и настоящим бойцом.
Я отправил ему рассказ про Васю Курицу, (он был моим заочным духовником) через его секретаря Е.Л.Майданович, и тщу себя мыслью, что он-таки читал. Он слишком много для меня сделал.

= Здесь везде неловкость, я говорю слова, которые ничего о Боге не говорят,
и кто я такой, чтобы говорить о нем.
Это то же самое, что брать интревью у мандавошек, об их общении с поэтом.

Икона - неудача, богословие - неудача.
Лучше говорить о совсем постороннем религиозному, и в этом будет больше о Нем...
Поэтому - литература, литература, литература
Беллетристика. Бель летре - прекраснописание. Спасает эта доля условности.

 
- alexei_sf 2007-03-14 05:34 am
Да-а, к адвентистам отнести - это западло. Даже для лит.героя.
= Тем не менее так и произошло. И никакого в этом - западло. Большинство из баптистов по-благочестивее православных. Если не быть ограниченным жителем православного гетто.

- "Западло" - это когда православные относят нищего в церковь к сектантам, вместо того, чтобы помочь самим. Судя по тексту, Николай Евгеньевич это тоже понимает.
= именно понимает, потому что НЕ МОЖЕТ отнести домой, и понимает это только после того как оттащил к баптистам, которые принмают БЕЗ УСЛОВИЙ. Просто принимают.

- Не понял вашего высказывания. Вы считаете, что благочестие и деятельная помощь ближнему возможны лишь у "жителей православного гетто"?
= И по поводу "православного гетто". Только в нем, в гетто, может быть ЗАПАДЛО к кому бы то ни было. (Потому что мы самые правильные и смые хорошие).
Апостолы вот тоже могли создать такую комфортную секточку, и в любви и благочестии скончать свой земной век.
Ан нет! Пошли сеять и все погибли мученически!
Для христианина не может быть "западло". Для него НИЧЕГО не "западло".
Потому что он меряет только все любовью.
Макария Великого называли при жизни живым богом, потому что он имел любовь к грешному человеку.
Я общаюсь со всеми деноминациями, и во всех ищу ЛЮБВИ. Их опыта любви, и опыта богопознания.
И я так люблю Бога за эту пестроту верующих людей!

= А что касается православных, то один батюшка хорошо сказал:

"Если бы хоть у одного человеком созданного объединения было столько недостатков,
оно немедленно бы развалилось.
Но двухтысячелетняя история говорит нам, что Церковь - это Богом созданный организм".

- Простите, это я неудачно жаргонное словцо использовал. Для меня "западло" - это синоним слову "нехорошо". А для христианина могут быть ситуации, когда что-то "хорошо", а что-то "нехорошо".
А батюшка ваш хорошо про православие сказал.

 
- В Вашем же рассказе скорее такая штука просматривается: философ просто нереально смотрит на вещи. Он романтизирует то, что не надо романтизировать. То есть он попросту сентиментален и самовлюблен. Так мне кажется. А насчет деноминаций и любви... Я даже уже не уверена, что разделяю все это... Но это и не важно.

= Сентиментален и самовлюблен.
Хорошо подмечено.
Но также самовлюблен и сентиментален и инвалид Витя.
Мы вообще влюблены в себя и сентиментальны,
граница нашего миндальничанья - практика, ежедневный труд,
здесь мы начинаем юлить и вертеть хвостом.
А любовь, - она вне деноминаций,
просто каждая деноминаниция - это какая-то определенная практика любви, ее тренировка.
Более или менее деятельная.

 
- Страшный рассказ, рисующий внутренний мир преподавателя по философии. Какой-то инфантильный препод...
= Он не инфантильный, он просто чистоплюй.
Мир для него - поле интеллектуальных экспериментов.
Он определяет его, то есть задает пределы самому себе.

 

- Вы крутые дядьки, а я плохая христианка. И не добрая. Грязного, пьяного нищего в дом? Неее... Глазки зажмурить и мимо проскочить... Ну денег дать... А если принести в дом, и постирать и супом.... - то как только Туда, так сразу зачтется? Или здесь полегче станет? Вы, наверное, не любите Николая Евгеньевича. Презираете? Осуждаете?

= Я и есть Николай Евгеньевич. Это история про меня. Мне казалось, это сразу понятно.

Вопросы-ответы за месяц