Как снимать венцы безбрачия, порчу и многополярную шизофрению. Мирослав Бакулин: самый христианский жанр - комедия и водевиль

самый христианский жанр - комедия и водевильНет у меня таланта быть тонким, вдумчивым, чувствовать на расстоянии боль людей, исцелять ее. Нет, короче, таланта экстрасенса.

Я обыкновенный глупый православный, у которого сознание разбито на полюсы:
как надо делать правильно, по православному, и как я живу на самом деле...


 
Протоиерей Александр Шмеман называет это религиозной шизофренией, вспоминая, видимо, подлинный греческий смысл этого слова, в котором сознание расколото надвое. А у меня оно расколото на множество воюющих сторон, которые могут жить в мире, только когда у меня все хорошо - с Ним и с ней.

А вчера она мне сказала, что когда я купаю дочку, то почему-то не смотрю в упор на ребенка. Я хотел что-то сказать про боковое зрение, но пошутил о чем-то другом, пошутил зло, а маленькая дочка в этот момент действительно хлебанула мыльной воды, и мне совсем стало грустно. Поэтому я пошел спать на чердак, где я сплю летом в куче старого тряпья, и это мне очень нравится, здесь я по-настоящему счастлив. Мне больше и не надо ничего.

Сейчас 4 утра, рассвет уже обагрил все кровью грядущего жаркого дня. Я сижу и пишу эти слова на ноутбуке, что значительно замедляет работу. На обыкновенной клавиатуре я давно бы написал что-нибудь по-быстрому и, попив домашнего квасу, лег думать дальше про многополярную шизофрению, про жизнь или, может быть, наконец, заснул. Но на ноутбуке я печатаю очень медленно, и это придает тексту обрывочность, потому что пока я печатаю фразу, у меня в голове мимо проносятся десятки образов, про которые я хотел сказать.

А сказать я хотел, что нет у меня таланта быть тонким, вдумчивым и, к сожалению,
не был я никогда экстрасенсом.

 
То ли дело, мой друг Игорь, у которого были длинные ментальные пальцы, проникающие в тело пациента, он держал больной орган как на ладони и видел его насквозь и мог лечить. Теперь он ходит в Церковь, и ментальных пальцев уже не чувствует, но это меня не оправдывает.

Или, например, мой друг Владимир Богомяков, который у себя на кухне приделал на стене термометр и одной силой взгляда поднял температуру на один градус. Я сам видел, как он спорил с женой и, спокойно улыбаясь, говорил ей: "Наташа, ну ты же сама видела, ты же сама свидетель, что температура изменилась". Наташа упорствовала, ей хотелось позлить мужа. К этому времени он с Андреем Гофлиным и Димой Поповым уже ездили по городам и селам с экстрасенсорными курсами, исцеляли людей и пили запоем.

Диму Попова нашли на площадке наши знакомые студентки в виде пьяного летчика-вертолетчика и он прочно вошел в нашу кампанию как умный, интеллигентный друг. Он пел под гитару, страстно любил девушек и был очень начитан. Однажды я встретил его на улице, он шел полузакрыв глаза и держал правую руку ладонью от себя на уровне груди. Я его по наивности спросил, что он делает. Он ответил, что ищет место, где бухают. Он приходил к нам потом на передачу "Вечный зов", которую мы вели на местной радиостанции "Диполь-патруль" вместе с Володей Богомяковым и рассказывал вместе с Ником Рок-н-Роллом как нужно избавляться от запоя, а потом - еще раз вместе с Женей Федотовым говорил об искусстве совращения женщин.

Встречались мы с ним и у Знаменского собора. Я тогда писал работу об иконописи, он попросил меня показать самую, на мой взгляд, древнюю икону в храме. Я выбрал икону "Спаса нерукотворного". Он стоял перед ней некоторое время, повернув ладони от себя, потом восхищенно добавил: "Энергетика так и прет, намоленная икона". А потом совершенно неожиданно он разбился на машине с одним моим знакомым Игорем, по кличке "Полковник".

Мы с Полковником познакомились на реставрации католического костела, тогда университетского Дома ученых, где мне как семейному, начинающему жить с женой и маленьким сыном в университетской общаге на улице Семакова, надо было заработать на холодильник и телевизор. Заработать-то то я заработал, но вот этот самый Полковник вынул из нас все нервы, спокойно и методично поучая и наставляя нас по жизни.

Так вот, Дима Попов на огромной скорости, уходя от милицейского преследования, врезался в столб с такой силой, что Игорь [Полковник] умер мгновенно, а Диму с переломанными ребрами увезли в больницу. Он сразу впал в кому и пролежал ровно сорок дней. Друзья говорили, что врачи боятся выводить его из комы, потому что он может сразу умереть от болевого шока. Он пришел в себя на девятый день и вдруг громко на всю реанимацию закричал: "Священника! Священника!" и снова потерял сознание. Привезли отца Сергия Кистина с Трехсвятительской кладбищенской церкви. Он пособоровал Диму, который так и не приходил в себя. На сороковой день Дима, не выходя из комы, скончался. В гробу он был ужасен, он был весь в синяках и кровоподтеках. Лицо его сжалось в гримасе ужаса и боли. Всегда, когда читаю Правило ко причастию и нахожу слова: "Вижу во гробе брата моего безславна и безобразна", вспоминаю его.

 
С его смертью как-то закончилось увлечение экстрасенсорикой. Все друзья покрестились, чернокнижие и целительство, кажется, - стали забыты.

Меня к тому времени позвали редактировать епархиальную газету, я долго выпускал ее в одиночку, параллельно преподавал в вузе, работал сторожем и диджеем на радиостанции, вел Воскресную школу для ребятишек.

Через несколько лет мне дали в помощь диакона, отца Вадима. Точнее, я выпросил его у архиерея. Я знал его еще долговязым семинаристом, очень начитанным и умным, но с очень тихим голосом. Старик-чтец Тимофей Павлович Кузин, построивший храм в родной деревне отца Вадима, и давший, кстати сказать, Вадиму рекомендацию в семинарию, всегда жалел, что голоса, нужного для священника, у этого семинариста нет. Самого Тимофея Павловича, громогласного правдолюба и доброго христианина, на селе некоторые считали сумасшедшим, а иные - старцем.

Когда-то Вадим ходил к иеговистам, а потом поступил в семинарию. Он был очень начитанным, читал крутое за философию, ночами просиживал у компьютера в представительском кабинете. Тогда он ухаживал за своей будущей женой. Семинаристы традиционно водили своих будущих избранниц из числа учащихся регентского отделения семинарии, на высокий берег Иртыша. Я поинтересовался, о чем Вадим разговаривает с невестой. А он пожаловался, что она постоянно спрашивает его: "Вадим, а на что мы будем жить?" Я ему предложил вспомнить про птиц, которые не жнут, не сеют, не собираются в колхозы и не возделывают клювами землю. Он сказал, что для нее это не довод. Тогда я пошарил в сумке и достал апельсин, пакет вермишели быстрого приготовления [БП - "бомж-пакет"] и сказал: "Вот, возьми. Если вдруг она спросит сегодня, - достань и скажи: сегодня есть апельсин и вермишель, и голодными мы не пропадем". Он быстро вернулся с того свидания, левая щека его алела от пощечины.

В редакции он оказался странно. Он дал мне очень интересные и остроумные статьи, они мне понравились, и я стал выпрашивать его у архиерея. Вскоре Вадим женился, его рукоположили в диаконы и направили работать ко мне. Но статьи оказались чужими. Но меня это нисколько не расстроило. Мне нравился этот заполошный парень, который пару раз напугал меня.

Он почему-то очень нервно спал, часто вскрикивал во сне. Однажды, еще семинаристом он заболтался у меня в сторожке, и я предложил ему остаться ночевать. Ближе к утру он вдруг проснулся, приподнялся на руки и закричал во тьму: "Кто здесь?", при этом он левой ладонью прижал к дивану мою бороду (а мы ночевали на одном сторожеском диване), так, что я не мог поднять головы. Я начал что-то ему говорить, просить его отпустить бороду, но он спросонок, еще несколько минут не мог понять, где он находится, и все время кричал: "Кто здесь?". Так было и когда он ночевал в редакции. Утром я открываю дверь. Он на щелчок замка вскакивает, набрасывает на себя подрясник, бежит к двери, по дороге своим гигантским телом сбивает шкаф, начинает его ловить, - и снова спросонок: "Кто здесь?" Я его ласково называл "мой диакон", а он обиженно говорил: "Так нельзя говорить, ты же не священник".

 
Ну, ладно, вернемся к целительству. Как-то с отцом Вадимом мы поехали сдавать в печать газету. Это всегда происходило поздно вечером, а то и ночью: такова специфика и традиция газетного дела. Газеты, как и все интимное, делаются ночью, чтобы наутро быть новой бабочкой-однодневкой.
Пришли мы в цех упаковки, трудятся там, конечно, одни женщины, несмотря на ночное время.

И вот начальница смены упаковщиц, увидев высокого и красивого диакона, запричитала:
- Ой, Боже ты мой, вы, женщины, поглядите, какого они молодого и красивого уже погубили!
Я спрашиваю:
- А чего ж погубили-то?
- Так как же? Ему же теперь с женщиной нельзя!
- Почему же нельзя? У него жена есть, вот ребенок скоро родится.
У нее сразу наступило разочарование:
- А, так вы обманщики!
Я попытался объяснить, но она только отмахнулась.

Но внимание мы привлекли, укладчицы тиража остановились и все с любопытством смотрели на нас. После обиженной паузы, начальница смены, посмотрела на нас уже с некоторым превосходством и спросила:
- А вот, к примеру, вы помолиться можете, чтобы я курить бросила? А-то я курю двадцать пять лет, и надоело мне это.

Я взглянул на отца Вадима, он был в недоумении, ему что-то делать прямо сейчас не хотелось.
И тут мне в голову вступила моя традиционная глупость, и я говорю ей так очень серьезно:
- Хорошо, я помолюсь за вас, но нужно, чтобы и вы молились тоже. Вас как зовут?
- Тамара.
- Ну, хорошо, раба Божья Тамара, давайте молиться.

Для пущей важности, я положил ей руку на голову и стал читать громко "Царю небесный", а потом сказал: "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, исцели рабу Твою Тамару от табакокурения. Аминь". Отец Вадим смотрел на меня как на сумасшедшего, а работницы с большим интересом. Потом они просили их тоже всех благословить, и мы долго отмазывались, объясняя, что мы не священники.
Женщины остались недовольны:
- А чего? Тамарку так благословили, а нас чего не благословляют?

Когда мы уже шли домой, он сказал мне:
"Ты чего себя апостолом возомнил? Ты - прохвост и обманщик",
- и добавил,- "Хлестаков".
Я почувствовал себя лжецелителем.

Через некоторое время мы снова оказались в ночной типографии, Тамара встретила нас уже громогласным воплем, так чтобы все работницы слышали:
- А, обманщики пришли! Плохо вы молитесь, я-то как курила, так и курю!

Я (вот человек!) не унимался:
- При чем тут обманщики? Молимся мы, конечно, плохо, но ведь нужно, чтобы и вы помолились. Вот вы сама со мной помолитесь, и перестанете курить.
Диакон при этих моих словах поморщился, - мол, смотри, - прохвост не унимается.

Я достал небольшую иконку Божией Матери, мы отошли в сторонку, я объяснил ей, что она может говорить своими словами, пусть только скажет от сердца, а Богородица ей поможет. Она что-то шептала, я стоял тоже молился. Мы постояли еще потом, помолчали и как-то тихонько разошлись.

Следующий раз Тамара нас встретила снова воплем, но теперь радостным:
- А ведь курить-то я перестала!
- Слава Богу, вот видите, ваша собственная молитва сильнее оказалась. Вы и за себя, и за мужа, и за деток молитесь.
- Да я теперь вижу, что молитва помогает.

 
        А следующий случай с лже-исцелением был еще злее.

Поехали три моих студентки к одной бабуле-гадалке. Жила та в недалекой от Тюмени деревеньке. И в дом ее было два входа. На одном - внешнем, всегда висел здоровый ржавый амбарный замок. Посетители заходили тайной тропой через малинник, их встречала масса веничков из пахучих травок, бумажные иконки, листочки с вырезками из газеты "ЗОЖ", ловко приколотые булавками к бревенчатым стенам, беспорядок и сильный запах каких-то индийских благовоний. Бабуля встречала по предварительной записи по мобильному.

Девицы добрались до дома на своем, подаренном папой, автомобиле, перебрались через заборы, малинник и, наконец, очутились в задымленном помещении, где бабуля пыталась растопить сырыми дровами печку. Она отвлеклась от растопки на драгоценных гостей, назвала их "птичками, рыбками и солнышками" и засуетившись, стала рыться для чего-то по шкафам и полкам, доставая сушеные крылышки птичек и какие-то косточки. Девушки стояли у порога смущенные.

Наконец она остановилась и рыкнула на них: "Заходить по одному". Они вышли в сени. С каждой старуха говорила минут по десять с каждой взяла по пятьсот рублей. Двое вышли спокойными, а вот третья - Настя, вышла бледная и напуганная. По дороге молчали, потому что бабка строго-настрого запретила рассказывать им предсказания.

Через неделю началось. Одна из них, у которой был новенький автомобиль, разбилась на нем, попав в страшную аварию, хорошо, что живой осталась, вторая попала в больницу с острым аппендицитом, и только третья - Настя - пришла ко мне с вопросом: а что же ей теперь делать? Я спросил ее о предсказаниях, она ответила, что старуха говорила много непонятного, но самое главное, что на ней, на Насте лежат венцы безбрачия, и что теперь ей семейного счастья не видать.

Говорю ей:
- Зачем же вы к этой ведьме - то поехали? Разве непонятно, чем всегда эти гадания заканчиваются?
- Мы же не знали. Видите, как все страшно вышло!
- Ну, да ладно, смогу я твоей беде помочь.
- Это как?

Я наклонился к ее уху и прошептал очень секретным голосом:
- Понимаешь, я один знаю, как снимать венцы безбрачия. Могу, если ты согласишься пойти на исповедь и причастие
И многозначительно посмотрел на нее.
- Ты ведь крещеная?
- Да, крестили в детстве.
- Ну, так вот, если ты исповедуешься и причастишься, я особым способом смогу тебя исцелить от этого злого навета и сниму страшные венцы.
- А как?

Я достал мобильник и позвонил знакомому священнику, отцу Владимиру, и попросил его исповедовать одну рабу Божью. Он согласился. Уже через полчаса Настя шепталась с батюшкой в ближайшей церкви. Исповедалась она долго, говорили они часа полтора. Батюшка ей все объяснил, исповедь ее принял, научил, как готовиться к Причастию. Она три дня попостилась, еще раз подошла к нему на исповедь и причастилась. Я уже ждал ее на выходе из храма. Она подошла ко мне вся сияющая и радостная.

Мы постояли молча.
Она смотрела на меня как на Деда Мороза, который должен ей вручить подарок за хорошее поведение.
Я прошептал ей на ухо: - Приготовься…
Она сделала серьезное лицо, напряглась.
Я выпрямился и вдруг громким голосом произнес:
- Снимаются с рабы Божьей Анастасии венцы безбрачия,
во имя Отца и Сына, и Святого Духа, Аминь
.

При этом я руками сделал движения, словно бы сталкивал с ее головы три раза шапку: вправо, влево и снова вправо. Она стояла не шелохнувшись. После "аминь" она зажмурилась. Потом открыла глаза и тихонько спросила: - Все?
Я говорю: - Все. Теперь нет на тебе никаких венцов безбрачия, теперь ты - Божья, и все можешь у Него просить - и мужа, и детей, и долголетия.
Она заулыбалась: - Спасибо.
- Только в храм теперь по-чаще ходи.
- Да, батюшка мне сказал.
Мы потом больше не разговаривали, только иногда кивком здоровались. Не знаю, вышла ли она замуж, но в храм вроде ходит.

Хорошо, что нет у меня таланта быть тонким, вдумчивым, чувствовать на расстоянии боль людей, исцелять ее, потому что есть врач душ и телес - Христос.

 
Почему же, спросите вы меня, почему ты, Мирослав, ведешь себя так безответственно с людьми?

Не знаю, почему. Наверное, потому что человек не должен грустить, таково мое мнение.
Экклезиаст так и говорит:

нет для человека ничего лучшего,
как веселиться и делать доброе в жизни своей,
а все остальное - суета и томление духа.
И если какой человек ест и пьет,
и видит доброе во всяком труде своем,
то это - дар Божий.

То есть человек может сделаться грустным, например, с похмелья, сделаться грустным и познать тщету бытия, но это так - для смеха. Погрустил, понял свое ничтожество, осознал любовь Божию и - снова вперед.

 
        А пришло это ко мне так:

Помню, лежал я в больнице, после того как случайно выжил после тяжелой операции, а было мне лет 13 или 14. Потом я заново учился ходить, и с меня слезла вся старая кожа. Кстати, это совсем не патетично, а скорее смешно, - нет, точнее, весело - умирать. Так и народ говорит: "Жил грешно и помер смешно".

Но я не об этом. Со мной в палате лежал Вовка, мужик лет тридцати пяти, у него была хроническая непроходимость кишок, и его уже раз в пятый резали по одному и тому же месту, отчего в животе его сделалась глубокая борозда от пупа до диафрагмы. И в этот раз его готовили к операции. Он постоянно был весел и рассказывал нам анекдоты так, что у меня от смеха на животе разошелся один шов.

И вот к нам в палату положили очкарика-инженера, у которого был острый гастрит, он питался одними сухарями с чаем и считал нашу компанию оскорбительной для общения с интеллигентным человеком. Вовка так и сяк пытался вывести его из равновесия шуточками, но все тщетно. Тогда, уже привыкший жить в больнице, Вовка, пошел к доске назначений и написал в графе инженера-очкарика ежедневную процедуру - сифонную клизму, это когда закачивают газировку, которая прочищает весь кишечник, чуть ли не до желудка. И медсестры, ничтоже сумняшеся, стали делать инженеру эту клизму каждый день.

Вовка его спрашивает:
- Ну что, инженер, хороша клизма-то? После нее не идешь, а над тапочками летишь!
Тот, бледный, помалкивает.

Подлог выяснился только через неделю, когда инженер взмолился доктору:
- Простите, а нельзя ли отменить эти бесчеловечные клизмы?
- Какие клизмы?
- Сифонные.
- Извините, я ничего вам не назначал.
- А кто тогда?

Тут вперед выходит Вовка и говорит:
- А это я написал ему в графе назначений, потому как он коллектив презрел и с нами общаться не хотел…

Инженер с диким стоном сорвался с постели, бросился за убегающим Вовкой, они долго так бегали в коридоре с криками, за ними бегали, кудахтая, медсестры.

        Я лежал на кровати, слышал все эти крики и улыбался, я был абсолютно счастлив.

 
Храм Божий тоже больница, только духовная.

Теперь, когда я вижу все эти "сглазы, порчи и желания всяческих чудес с венцами безбрачия",
- я улыбаюсь, потому что все мы здесь - пациенты.

И все наши отношения - по любви можно определить словом отца Александра Шмемана:

все это - "святая возня". Господи, хорошо нам здесь быти!

 
2007-08-06 13:34:00, Мирослав Юрьевич Бакулин, "Исцеления и венцы безбрачия", жж zamorin, сбивчивая болтовня


 

- А болтовня-то вовсе и не сбивчивая, даже вовсе и не болтовня :)

zamorin 2007-08-06 10:01 am =
Я пытаюсь разработать новый жанр, который был бы наполнен историями как "Швейк", не скучен лирическими отступлениями и, при этом не терял некоторой напряженности мысли, но обязательно бы имел излом, без этого жизнь невыносима.

Я давно понял, что самый христианский жанр - водевиль.

Трагедия - это язхычество, комедия - это ближе к христианству.
Но все-таки комедия строится по своим законам: комедия положений, характеров и т.п.
А христианство не решает проблемы, оно их снимает.

Так что - ВОДЕВИЛЬ!

- Легко пишете, светло и весело! Несколько раз смеялся от души. :) Пожалуйста, продолжайте это.
Это плод вашего дара совсем другого рода, (вспомнил, некстати м.б., монолог, фенею пересыпанный), - светится и играет жизнью, любовью и добром.
Вашему радостному мировосприятию учиться можно на этих вещах.

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:

Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента (снимите галку в квадратике, если это не нужно)

Любопытная статья получилась у вас. Добавил Ваш сайт в закладки. Редко попадаются действительно интересные сайты на которых можно встретить столько интересных, полезных и весьма неплохих мыслей, над которыми можно задуматься или применить их на деле. Даже сейчас, после просмотра, в тот момент, когда пишу комментарий, я задумался, о тех вещах, смысл которых мне теперь по другому видится.

(Это "творческий спам", но оставили для просвещения несведущих)

Мирослав, доброго времени суток! Моя 4-х летняя внучка спрашивает: "Дети, у которых крест на груди "верят", а детишки без креста в кого верят?" Как бы корректно ответить ребёнку? Мирка, ответь, пожалуйста. Аксана Моргун.

Как всё узнаваемо, как живо и толково написано! Молодец автор! Каждая девочка, каждый священник предстают живыми людьми во всех своих чувствах.