Рассказ «Значок» священника Александра Дьяченко - Русский герой генерал Дмитрий Михайлович Карбышев († казнен 18 февраля 1945)

66-я годовщина казни генерала Дмитрия Михайловича Карбышева († 18 февраля 1945)

Генерал с гранитным сердцем. Русский герой генерал Дмитрий Михайлович Карбышев († казнен 18 февраля 1945)

 

Значок

 

Маленький квадратик три на три сантиметра, из металла цветом под бронзу. В квадратике лицо мужественного человека, рядом с лицом – звезда Героя и имя – Карбышев Д.М..

Когда-то этот значок был пределом моих детских мечтаний. Наша школа в Гродно носит имя генерала Карбышева. Не знаю, как сегодня, но сорок лет тому назад, нас, учеников этой школы, за хорошую учёбу и соответствующее поведение награждали такими значками. Детская мечта, ведь на нём была выбита Геройская звезда, а мне, мальчику из того времени, тоже очень хотелось быть героем. Учился вроде бы и неплохо, но из-за моего вредного характера эта замечательная награда так и не нашла своего героя, то есть меня. Пишу сейчас и вспоминаю, что те, кто получал этот значок, носили его и даже в старших классах не стеснялись прикалывать к одежде.

У нас при школе работал музей, в котором были собраны экспонаты о жизни легендарного генерала. Правда, мы, тогдашни пацаны, интересовались подвигом Дмитрия Михайловича совсем немного. Мы знали, что он, попав в плен, не поддался немцам и не стал предателем, и за это враги морозной февральской ночью обливали его водой до тех пор, пока тело генерала не превратилось в одну большую ледяную глыбу.

Конечно, в наших глазах это тоже подвиг, но нам хотелось, чтобы наш герой был лётчиком, или танкистом, чтобы он взорвал какой-нибудь штаб или, на худой конец, закрыл грудью амбразуру дота, а так, казалось, что в его подвиге чего-то не хватает, как сказали бы сегодня, «экшена маловато», со взрывами и автоматными очередями.

В школьном музее, как и положено, были свои экскурсоводы, мальчик и девочка. В моё время экскурсоводом был пятиклассник Саша. Маленький упитанный мальчик с неизменным красным галстуком на шее. Зрение у него уже тогда страдало, и Саша носил большие очки в роговой оправе. Очки постоянно сползали с его маленького крючковатого носика, похожего на клювик хищной птицы. Мальчику приходилось часто поправлять очки, и при этом потешно морщить носик. Про себя я звал его «совёнком».

«Совёнок» хорошо учился и занимал активную жизненную позицию, поэтому его грудь, одним из первых в классе, украсил замечательный значок. Но я часто замечал, что Сашина активность проявлялась ещё и в том, чтобы, семеня маленькими ножками, вслед за высоченным завучем Сергеем Степановичем нести его папку или портфель.

За время моей учёбы у нас в школе, как минимум, дважды, проходил слёт карбышевцев со всей страны. Приезжали ребята из Москвы и откуда-то там ещё. Было много флагов и пионерских галстуков. И неизменно, на всех митингах Саша «совёнок» представлял нашу школу, начиная свои выступления словами: «Дорогие карбышевцы…», и заканчивая: «Мы, карбышевцы, клянёмся…» Саша картавил, и поэтому у него выходило «кагбышевцы».

Никто из пацанов нашего класса не стал бы носить за Сергеем Степановичем его портфель, хотя нам бы он его и не доверил. Наверняка, учинили бы какую-нибудь шалость. Сергей Степанович отвечал нам взаимной неприязнью и считал своей обязанностью воспитывать нас при любой возможности. Он почему-то терпеть не мог, когда мы на его уроки приходили с часами на руках. Может, это от того, что владельцы часов постоянно показывали на пальцах всему классу, сколько ещё у Сергея Степановича остаётся минут до конца его воспитательного процесса.

– Дьяченко, что гэта у тебя на руке?
– Часы, Сергей Степанович.
– А хто тебе, дурню, позволил носить часы? Цеглу (кирпич) тябе на руку, Дьяченко, а не часы. Снимай, и иди кидай их у помойное ведро.

Под общий смех Дьяченко или кто другой шёл через весь класс, демонстративно снимал с руки часы и бросал их в ведро. Это было так смешно, что некоторые из наших сорванцов специально приносили на урок к милейшему Сергею Степановичу папины часы, чтобы потом под общий восторг швырнуть их в помойку.

Однажды, когда я в очередной раз увидел, как «Совёнок» несёт портфель завуча, у меня возникало острое желание подойти к «кагбышевцу» и дать ему хорошую затрещину. Вполне возможно, что во мне говорила зависть, ведь у Сашки был значок, а у меня его не было.

Наш директор, Василия Петрович, мечтал установить во дворе школы памятник генералу Карбышеву, и об этом, как об идее фикс, он говорил нам в течение многих лет. Мы постоянно всей школой зарабатывали на этот памятник. Собирали макулатуру, металлолом, выезжали на поля и убирали картошку, убирали мусор с окружающих школу улиц. Удивительно, но от этой работы не отлынивали даже Мишка Гемельсон, лодырь и фантазёр, со своим неизменным приятелем Ежиком Сауком. Да, и вообще, нам нравилось собирать металлолом, даже соревновались класс с классом, кто больше притащит. У нас в «Г» классе учились ребята с приводами в милицию, и вообще, такие, хулиганистые. Их заводила, здоровенный второгодник, Вовка Степанов, вдохновлял своих орлов: «Пускай каждый день, с утра до вечера, мы будем собирать металлолом, но обойдём всех». Так оно и получилось, эти целеустремлённые ребята из «Г» класса завалили школу всякой металлической дрянью, и потом ещё многие из того района, где стоит наша школа, приходили искать в этих кучах своё пропавшее имущество. Народ рвался к победе всеми возможными способами.

И, вот, наконец, был отлит большой бронзовый бюст, который и водрузили на постамент во дворе нашей школы к тридцатилетию победы над фашизмом. Генерала изобразили по грудь, волевое лицо, и глаза, смотрящие прямо перед собой. Он был весь устремлён вперёд, несмотря на то, что руки у него были связаны. Правда, рук автор не отлил, видимо не хватило нашего металлолома, но в общем замысле это угадывалось.

Размышляю сегодня о той эпопее с памятником и поражаюсь мудрости нашего директора, ведь он от нас не требовал клянчить деньги у родителей, он нас самих заставлял работать. Они все воевали, и наш директор, и Сергей Степанович, а на пиджаке у физика, в день открытия памятника я насчитал четыре ордена Отечественной войны. Директор мудро и ненавязчиво закладывал в наше сознание образ генерала Карбышева, человека мужества и чести.

А мы тогда ещё были глупыми, нам хотелось похулиганить, посмеяться. Уже, как-то в мае, когда окна в классах весело распахнулись в предчувствии летних каникул, у нас во дворе возле памятника проходило какое-то мероприятие. То ли это был урок для малышни, то ли гостей принимали, точно не помню. Но помню, как Игорь Кирко, прицелившись, ловко метнул в памятник кусок мела. Мел угодил точно в голову генералу, и полый бюст отозвался на удар звуком, похожим на гудение набатного колокола. Кто-то из наших испугался такой дерзости, кто-то стоял и молчал, Игорька никто не осудил, правда, никто и не поддержал.

Мы тогда ещё много чего не понимали, и не представляли себе, как сложится наша жизнь. Мы были молоды и веселы, нам хотелось смеяться и радоваться жизни. А взрослая жизнь обещала быть интересной и манила нас к себе распахнутыми объятиями.

После окончания школы мы разбежались в разные стороны, кто-то пошёл учиться, кто-то работать. Со временем связи потерялись, и я долго ни о ком ничего не знал. Только однажды, уже после развала Союза, приехав к родителям, и включив телевизор, увидел Сашку «совёнка». Он шёл вслед за очень большим начальником и нёс его папку. – Вот это здорово, – обрадовался я, – значит, всё-таки Сашка чего-то стоит, раз такой человек обратил на него внимание.

Прошло много лет, как мы окончили школу, я к тому времени уже стал священником, и однажды меня пригласили к умирающему старику. Вернее пригласили моего духовника, отца Павла, а он взял меня с собой. Старика звали Василий Иванович. – Слышь, Сашка, чисто как Чапая, – говорил батюшка. – Я тебя специально с собой взял, «Чапая»-то я давно знаю, но хочу, чтобы он тебе свою историю рассказал, полезно будет послушать.

«Чапай» сидел на диване в бедно обставленной комнатушке. Он был стар и немощен, и, тем не менее, в его словах и осанке ещё ощущалась сила. Свой рассказ он начал с того, что попал на фронт ещё в 42-ом. Был командиром отделения автоматчиков. Ему везло, он провоевал почти два года и практически ни разу не был ранен. Участвовал в форсировании Днепра, его отделение одним из первых закрепилось на противоположном берегу, и до подхода основных сил удерживало плацдарм. Потом от штабных он узнал, что его представили к высокой правительственной награде, но вручить орден не успели. В одной из стычек с противником его контузило, и он пришёл в себя уже в немецком плену. Многое испытал бывший сержант, пройдя через пересылочные лагеря, пока, в конце концов, не оказался в Австрии в Маутхаузене.

– Здесь, в лагере я и познакомился с необыкновенным человеком, память о котором пронёс через всю мою жизнь. Его имя генерал Карбышев. Маутхаузен был его тринадцатым лагерем, он прошёл и через Майданек, и Освенцим. Попал в плен в самом начале войны, под Гродно. Его форты, его укрепрайоны – это, наверно, высшее достижение тогдашней фортификации. Доктор наук, профессор академии Генерального штаба, ему тогда уже было за 60. Фашисты генералу золотые горы сулили, столько времени уламывали, всё надеялись на свою сторону перетащить. А он – ни в какую. В то время, когда наши пути с ним пересеклись, он находился на общем положении со всеми остальными заключёнными, точно так же работал и переносил всё, как и другие пленные, никаких поблажек. В лагере он руководил сопротивлением, через него мы узнавали новости с фронта. Как же мы ждали победы, как надеялись на наших. Дмитрий Михайлович, даром что пожилой, физически измождённый человек, а дух в нём был настоящего воина. Он нас тогда молодых поддерживал, надежду вселял. Ему всю войну предлагали предательство и жизнь, а он выбрал честь и смерть.

Ночью 18 февраля 1945 года, уже перед самым освобождением, генерала вывели на лагерный плац, раздели и оставили умирать. Потом фашистам показалось, что умирает он слишком медленно, и его стали обливать водой до тех пор, пока не превратили в ледяную статую. Нас поставили недалеко от плаца и заставляли смотреть на казнь. – Русские свиньи, смотрите, как умирает ваш генерал, и вы обречены, и точно так же умрёте, – смеялись гестаповцы, а сквозь их смех я слышал голос Карбышева: «Держитесь, товарищи! Нас не забудут!»

Даже смотреть на казнь было страшно, и кто-то стал было отворачиваться, но немцы, словно только того и ждали. Как кто отворачивался, так ему в лицу и стреляли. Я всё видел и всё помню, и крик генерала до сих пор стоит у меня в ушах.

После освобождения уже наши заталкивали нас в теплушки и отправляли через всю Европу в Сибирь. И ещё долгих 11 лет я продолжал оставаться военнопленным. Как выжил, не спрашивай, одно время от этой несправедливости даже руки на себя хотел наложить, но вспоминал генерала и его приказ: «Держитесь!» Вот и держался, не сломался, не подличал, не предавал. В 56-ом приехал сюда, реабилитировался, поступил на работу. Ну, а дальше неинтересно.

А в начале 80-х приглашают меня в военкомат, и военком подаёт мне коробочку с орденом Ленина. – Этой высокой наградой вас, уважаемый, Василий Иванович, партия и правительство наградило за форсирование Днепра, только вручить, вот, к сожалению, не успели. Я взял протянутую мне коробочку, долго смотрел на орден, вспоминая всё пережитое: «Я отказываюсь от него». После всего того, что мне и моим товарищам пришлось испытать, я не верю этому человеку, и партии его не верю, – и вернул награду назад военкому.

– А какой бы вы орден предпочли, уважаемый, уж не этот ли? – В сердцах произнёс военком. И он изобразил у себя на кителе крест, намекая, на то, что я неслучайно оказался в плену. – Нет, майор, я никогда не был предателем, а вот, если бы был такой орден, «генерала Карбышева», я бы тогда его не то, что на груди носил, я бы с ним и на ночь не расставался, под подушку бы клал. Повернулся и ушёл. Затаив дыхание, я слушал «Чапая». Подумать только, он лично знал человека, который в моём представлении мог быть только памятником.

Через несколько месяцев звонок из дома: «Саша, твои одноклассники собираются на встречу выпускников, хотят юбилей отметить, интересуются, может, приедешь?»

Я приехал, и мы встретились. Двойственное чувство испытываешь от встречи с одноклассниками. С одной стороны, это радость, а, с другой – понимаешь, что лучше бы и не встречаться, потому, что встретились, а говорить не о чем. Всё, что нас когда-то связывало, осталось в далёком прошлом. Уж и страны той нет, в которой мы росли, и нет той догмы, в которую нас учили верить. Но что-то продолжает нас объединять, но что?

Кто-то из ребят не нашёл себя в новом мире, сильно сдал и начал пить, кто-то потерял самых близких, и было видно, что держится из последних сил. Многие из наших в поисках счастья разбрелись по всему миру: Циля уехала в Израиль, Женька Гемельсон – в Штаты, Ёжик Саук живёт в Польше, Алик Бородин – в Канаде, обычная география нашего поколения. Я уже не говорю о тех, кто уехал учиться в Россию и на Украину, да так там и остался.

Мне хотелось поддержать друзей моей юности и сказать им что-то вроде: «Ребята, не падать духом, мы же русские, мы прорвёмся». Но, по большей части, мы как раз-то и не были русскими. Сказать, «мы – православные»? Тоже не в точку, как минимум, половина из нас католики, да ещё и иудеи. Кто же мы? Советские? Тоже неправда, никто из нас всерьёз не верил в коммунистическое завтра. И вдруг, словно озарение: «Ребята, мы же карбышевцы, мы прорвёмся». И стал рассказать им про уже покойного «Чапая», и про его встречу с нашим генералом. Я видел, как после этого просветлели лица моих ребят.

Потом, гуляя по городу, зашли в школу. Мы пришли поклониться генералу и нашим учителям фронтовикам, которые учили нас вечным ценностям, умению любить и не предавать себя и тех, кого любишь. Наши судьбы ещё в далёком детстве сплавились, подобно металлу этого памятника, в единое целое, и мы до конца своих дней так и остались братством карбышевцев. И разве от того, что мы разъехались и живём теперь в разных странах, подвиг для нас перестал быть подвигом, а предательство предательством?

Возвращаюсь в Москву. На Белорусском вокзале в одном из книжных развалов увидел книжку, не помню, уж, как она и называлась, но главное – имя автора мне было хорошо знакомо. Беру книжку в руки, и с задней стороны обложки на меня смотрит до боли знакомое лицо дородного круглолицего мужчины в очках из роговой оправы на носу, напоминающем клюв хищной птицы. Кажется, сейчас очки начнут сползать и он вновь, как в детстве, станет поправлять их пальцем, смешно сморщив нос.

Я пролистал книжку, но читать её мне не хотелось. – Скажите, – спрашиваю лотошника, – что из себя представляет автор этой книги? – О, знаете, это известный диссидент и правозащитник из соседней с нами страны. Он некоторое время работал у самого Большака, и ему открылась вся неправда, которую тот творит. Автор ушёл от него и написал разоблачительную книгу. Прекрасное перо, разящий стиль, покупайте, не пожалеете.

– Да, – думаю, – знакомый стиль, «узнаю брата Колю». Обличать тех, кому ещё вчера служил верой и правдой. Не смог, значит, больше папочку за хозяином носить, «совесть» твоя не вынесла, вот и ты его сдал. Противно, предательство всегда вызывает чувство гадливости, даже если предают, казалось бы, из самых высоких и гуманных соображений.

– Нет, всё-таки надо было тогда дать тебе пару раз, для профилактики, глядишь, и из тебя бы человек получился. Верни значок, «совёнок», ты всегда был только «как бы шевцем», – произнёс я в сердцах, и невольно ударил ладонью по фотографии.

Слышу: «Простите, это вы мне?» Продавец испуганно смотрит в мою сторону. – Нет-нет, вы меня простите, – это я ему, – показывая продавцу на фотографию, – это я ему говорю, пусть значок вернёт.

Продавец смотрит на меня уже как на сумасшедшего. Кладу книгу на лоток и отхожу. Может, я действительно похож на сумасшедшего? Может, в мире, где оправдывают генерала Власова, и где Степан Бандера становится Героем, нам и не на что больше рассчитывать?

Но на днях мне в руки попал альбом моей дочери, листаю и вижу её фотографию на фоне дорогой мне реликвии. Вспоминаю, да я же сам её и фотографировал, а она хранит этот снимок. Так если хранит, может и надежда есть, что наше братство не закончится вместе с нами?

И так хочется надеяться, что кто-то и после нас когда-нибудь скажет: «Нет, ребята, рано списывать нас со счетов, мы карбышевцы, и мы обязательно прорвёмся».

 

В описании гибели генерала Карбышева часто пишут о массовой казни, в которой погиб и генерал, но человек, которого я назвал Чапай, говорил о казни непосредственно одного Карбышева, причём многих узников, в том числе и его, заставляли смотреть на это. его описание совпадает со свидетельством ещё одного очевидца казни. после гибели генерала, видимо днём 18 февраля уже провели и массовую казнь до 500 человек.

Священник Александр Дьяченко, дополнение

 
«Значок» К 65-й годовщине казни генерала Дмитрия Михайловича Карбышева († 18 февраля 1945)
Священник Александр Дьяченко, 05 февраля 2010 - alex-the-priest.livejournal.com/28754.html
Читайте также рассказы из книги священника Александра Дьяченко «Плачущий ангел» и другие рассказы батюшки

Рассказ «Значок» священника Александра Дьяченко - Русский герой генерал Дмитрий Михайлович Карбышев († казнен 18 февраля 1945)

 
PS   А у нас в школе тоже был музей Карбышева, потому что наша пионерская дружина носила его имя. И в вестибюле школы стоял ему памятник. И о его подвиге мы знали с самых первых дней учебы, а еще о том, что он был царский генерал, не уехавший из своей страны, а разделивший ее судьбу. Значков у нас не было, но отличников всегда фотографировали рядом с памятником. И в Белоруссию на слет карбышовцев наши ребята тоже ездили, только не помню в каком году.
Мы гордились тем, что мы - карбышевцы! И в музее экскурсию тоже вели самые лучшие. А так как школа была железнодорожная, да еще и с преподаванием ряда предметов на английском языке, то у нас часто бывали разные группы. Я один раз вела экскурсию на английском, когда к нам приезжали какие-то индусы. Я вообще-то не была отличницей и пай-девочкой, но английский язык знала очень хорошо, да еще и в Совет школьной дружины входила, т.к. обожала возиться с малышами и все время занималась шефской работой.
А вот значков у нас не было...

- Ой, судя по всему, мы с вами из одной школы :)
Я выпустилась в 1999 году!
Историю Карбышева помню хорошо, а вот экскурсии оочень смутно - если и была, то в самой начальной школе... Ну и слетов, соответственно, не застала...
Я была отличницей, но рядом с бюстом не фотографировали :(

 
PPS   Аминь ! Помоги нам, Господи !
Священник Александр Дьяченко: Нам - поможет, обязательно поможет!

 
PPPS   У нас в школе был музей имени Карбышева. До сих пор помню рисунок на стене изображавший казнь генерала. Среди скрюченных обледенелых тел возвышалась скала...
Даже не знаю сохранился ли музей до сегодняшнего времени.
Упокой Господи душу раба Твоего Дмитрия!

Священник Александр Дьяченко:
В описании гибели генерала Карбышева часто пишут о массовой казни, в которой погиб и генерал, но человек, которого я назвал Чапай, говорил о казни непосредственно одного Карбышева, причём многих узников, в том числе и его, заставляли смотреть на это. Его описание совпадает со свидетельством ещё одного очевидца казни. После гибели генерала, видимо днём 18 февраля уже провели и массовую казнь до 500 человек...

 
PPPS   Прорвёмся, товарищ капитан!
К Богу прорвёмся, отец Александр!
Священник Александр Дьяченко:
Вот, ты всегда наступаешь на больную мозоль, я всегда мечтал стать майором, но не улыбнулось :(
А к Богу - прорываемся... 

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Заголовок:
Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в соцсети или сайт:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента

Афган - прошлое и настоящее

Абдуджабор Абдуджалилов

Нас уже давно нет в Афгане. Нет даже страны, которая нас туда посылала. Там сейчас вместо нас американцы.

Я приехал в Кандагар как представитель сопредельного государства. Ничего там за двадцать лет не изменилось. На первый взгляд. На самом деле изменилось отношение людей к нам.
- Как вам живется? – спросил я у одного из бывших известных полевых командиров.
- Воюем, – коротко ответил он.
- Ну и как противник? – спросил я.
- А, - махнул он рукой. – Это не мужчины. Они только знают – ракеты. Мужчины так не воюют. Сначала сто ракет, потом появляется один солдат.

Ты выйди на поле! Один на один! Как мужчина! Покажи силу! Я тебе расскажу историю.

Это было во время войны с шурави. Нас было сто пятьдесят человек. Нам нужно было пройти в долину. На высоте по дороге засели шурави. Мы точно знали – их там пять человек. Мы вначале пошли напрямую. Застрочил пулемет. Мы в обход. Там тоже нас встречает пулемет. Мы с трех сторон к высоте. Так нас с трех сторон поливают пулеметным огнем. И так шесть дней! Шесть дней мы не можем прорваться в долину. Потеряли сто человек. Наконец, на седьмой день на высоте кончились патроны. Мы добираемся до высоты. Там пятеро молодых солдат. Каждому из них двадцати ещё нет. Голодные, - у них еда пять дней назад кончилась. Не пили двое суток. Еле держатся. А смотрят – волками! Готовы загрызть заживо! Я посмотрел на них, сказал: «Всё, шурави. Читайте молитву!». Клянусь всеми святыми – мы были готовы растерзать их на куски! И все пятеро сомкнулись, взялись за руки, и встали в ряд. Мужчины! Мы их накормили, напоили, завязали раны, на следующий день дали им в руки их оружие, и я сказал: «Шурави, я хотел бы, чтобы мои сыновья были такие же, как вы. А теперь идите». И они ушли. Но никто из них за всё время не оглянулся назад! Вот противник! А ты спрашиваешь – американцы…

И я подумал: - великая была страна, которая имела таких сыновей. Которыми даже противник восхищался.

И я сказал: «Кумандон (командир), а ведь я тоже был в тех же рядах. Я тоже стрелял по афганцам». Он встал, поклонился, правда слегка, только головой, и сказал: «Мужчина закаляется в боях. Я вижу по твоим глазам – ты воин. Иначе бы ты никогда не произнес такие слова! И ты ещё спрашиваешь – с кем мы сегодня воюем?»

Абдуджабор Абдуджалилов, февраль 2010

Афган - закалка для мужчин. Там вырабатывался характер. Кто прошел Афган, за спиной никогда ничего не скажет. Скажет прямо в лицо. И спину держит прямо - ни перед кем не склонит.
Только пацанов жалко. Парни были - что надо.

Абдуджабор Абдуджалилов, 03.02.2011 17:04

proza.ru/2010/02/03/1331

 

...право, русские напоминают собою каких-то арабов, странствующих по своей земле...
И «при свете звёзд поющих песни»...

 

Блаженны нищие духом!.. Боже мой: да ведь это и сказано «нищим духом», ещё – никому, и никому – не понятно, для всех это «смех и глупость», и сила слова этого только и открывается в 40 лет, когда жизнь прожита...

Кто любит русский народ – не может не любить Церкви.
Потому что народ и его Церковь – одно.
И только у русских это одно.

Василий Розанов (лето 1911 г.)

 
Счастливую и великую родину любить - не велика вещь…
Мы её должны любить, именно когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна.
Именно, именно когда наша «мать» пьяна, лжёт и вся запуталась в грехе, – мы и не должны отходить от неё…

Но и это ещё не последнее: когда она наконец умрёт и, обглоданная евреями, будет являть одни кости, – тот будет «русский», кто будет плакать около этого остова, никому не нужного и всеми плюнутого. Так да будет…

Василий Розанов (за уборкой библиотеки)

Фрагменты из «Уединённого» и «Опавших листьев» В.Розанова отсюда: rusvera.mrezha.ru/635/5.htm

"Может, в мире, где оправдывают генерала Власова, и где Степан Бандера становится Героем, нам и не на что больше рассчитывать?"
А как быть с этим? "После освобождения уже наши заталкивали нас в теплушки и отправляли через всю Европу в Сибирь. И ещё долгих 11 лет я продолжал оставаться военнопленным. Как выжил, не спрашивай, одно время от этой несправедливости даже руки на себя хотел наложить..."