Крест или хлеб?.. Кто-то в меня тогда всматривался… - Рассказ «Проверки на дорогах» сельского батюшки иерея Александра Дьяченко

 

Проверки на дорогах

 

Хорошая проверочка... Есть такой анекдот:
Перед началом службы в храм врывается человек с автоматом: – Кто здесь верующий?
Народ быстро начинает покидать храм. Остаются только двое-трое.
– Верующие?
– Верующие!
Человек откладывает автомат в сторону и говорит:
– Ну вот, остались одни верующие, можно начинать службу...
Иерей Александр Дьяченко: – Хороший анекдот...

 

Крест или хлеб? - Священник Александр Дьяченко «Проверки на дорогах»

 

Незадолго до Нового Года моему хорошему товарищу пришла печальная весть. В одном из маленьких городков соседней области был убит его друг. Как он узнал, так сразу же и помчался туда. Оказалось, "ничего личного".

Большой сильный человек, лет пятидесяти, поздно вечером, возвращаясь, по дороге домой, увидел, как четверо молодых парней пытались изнасиловать девчонку. Он был воин, настоящий воин, прошедший многие "горячие точки".
 
Заступился не задумываясь, с ходу бросился в бой. Отбил девушку, но кто-то изловчился и ударил его ножом в спину. Удар оказался смертельным.
 
Девушка решила, что теперь убьют и её, но не стали. Сказали:
– Живи пока. Хватит и одного за ночь, – и ушли.

 
Когда мой товарищ вернулся, я, как мог, попытался выразить ему свое соболезнование, но он ответил:

– Ты меня не утешай. Такая смерть для моего друга – это награда. О лучшей кончине для него трудно было бы и мечтать. Я его хорошо знал, мы вместе воевали. На его руках много крови, может и не всегда оправданной. После войны он жил не очень хорошо. Сам понимаешь, какое было время. Долго мне пришлось его убеждать креститься, и он, слава Богу, не так давно принял Крещение. Господь забрал его самой славной для воина смертью – на поле боя, защищая слабого. Прекрасная христианская кончина...

 
Слушал я моего товарища и вспоминал случай, который произошел непосредственно со мной, когда моей дочурке было всего немногим больше года. Тогда шла война в Афгане. Незадолго до того я вернулся из армии. В армию попал уже по окончании института. Моя срочная служба представляла собой учебу в военном училище ускоренного выпуска.

Уже после моего возвращения, в действующей армии в связи с потерями потребовалось произвести экстренные замены. Кадровых офицеров из частей перебросили туда, а на их места призвали сроком на два года запасников. Я оказался среди этих «счастливчиков». Таким образом, мне пришлось отдать свой долг Родине дважды.

Но поскольку воинская часть, в которой я служил, находилась не очень далеко от моего дома, то все для нас сложилось благополучно. На выходные дни я часто приезжал домой. Жена не работала, а денежное содержание офицеров тогда было хорошее. Домой мне приходилось ездить электричками. Иногда в военной форме, когда в гражданке.

 
Однажды, это было осенью, я возвращался в часть. Приехал на станцию минут за тридцать до прихода электропоезда. Смеркалось, было прохладно. Большинство пассажиров сидело в помещении вокзала. Кто-то дремал, кто тихо разговаривал. Было много мужчин и молодых людей.

Вдруг, совершенно внезапно, дверь вокзала резко распахнулась и к нам забежала молоденькая девушка. Она прижалась спиной к стене возле кассы, и, протянув к нам руки, закричала:
– Помогите, они хотят нас убить!

Тут же за ней вбегают, как минимум, четверо молодых людей, и с криками:
– Не уйдешь! Конец тебе! – зажимают эту девчушку в угол и начинают душить.

Потом еще один парень, буквально за шиворот, заволакивает в зал ожидания еще одну такую же, и та орет душераздирающим голосом:
– Помогите!

Представьте себе картину...
Тогда еще обычно на вокзале дежурил милиционер, но в тот день его, как нарочно, не оказалось. Народ сидел, и, застывши, смотрел на весь этот ужас...

Среди всех, кто был в зале ожидания, только я единственный был в военной форме. Старшего лейтенанта авиации. Если бы я был тогда в гражданке, то вряд ли бы встал, но я был в форме.

Встаю и слышу, как рядом сидящая бабушка выдохнула:
– Сынок! Не ходи, убьют!

Но я уже встал, и сесть назад не мог. До сих пор задаю себе вопрос:
«Как это я решился? Почему»?

Случись бы это сегодня, то я наверно бы не встал. Но это я сегодня такой премудрый пескарь, а тогда? Ведь у самого был маленький ребенок. Кто бы его потом кормил? Да и что я мог сделать? Еще с одним хулиганом можно было бы подраться, но против пяти мне и минуты не простоять, они просто бы размазали меня в лепешку.

Подошел к ним и встал между ребятами и девушками. Помню, встал и стою, а что ещё я мог? И ещё помню, что больше никто из мужчин меня не поддержал.

К моему счастью, ребятки остановились и замолчали. Они ничего мне не сказали, и ни разу никто меня не ударил, только смотрели с каким-то то ли уважением, то ли удивлением.

Потом они, как по команде, повернулись ко мне спиной, и вышли из здания вокзала. Народ безмолвствовал. Незаметно испарились и девчушки. Наступила тишина, и я оказался в центре всеобщего внимания. Познав минуту славы, смутился, и тоже постарался быстренько уйти.

Хожу по перрону, и представьте моё удивление, когда вижу всю эту компанию молодых людей, но уже не дерущуюся, а идущую в обнимку!

 
И до меня дошло, – они нас разыграли! Может им делать было нечего и, ожидая электричку, они так развлекались, или может поспорили, – что никто не заступится. Не знаю.

Потом ехал в часть и думал:
«Но я же ведь не знал, что ребята над нами пошутили, я же по-настоящему встал».

 
Тогда я ещё далек был от Веры, от Церкви. Даже еще крещен не был. Но понял, что меня испытали...

Кто-то в меня тогда всматривался. Словно спрашивал, а как ты поведешь себя в таких обстоятельствах? Мне смоделировали ситуацию, при этом совершенно оградив от всякого риска, и смотрели...

В нас ведь постоянно всматриваются...
 
Когда я задаюсь вопросом, а почему я стал священником, то не могу найти ответа. Моё мнение, все-таки, – кандидат в священство должен быть человеком очень высокого нравственного состояния. Он должен соответствовать всем условиям и канонам, исторически предъявляемым Церковью к будущему священнику. Но если учесть, что я только в 30 лет крестился, а до этого времени жил как все, то хочешь – не хочешь, пришел к выводу, что Ему просто не из кого выбирать.
 
Он смотрит на нас, как хозяйка, перебирающая сильно пораженную жучком крупу, в надежде все-таки что-нибудь сварить. Или как тот плотник, которому нужно прибить ещё несколько дощечек, а гвозди закончились. Тогда он берет погнутые, ржавые правит их и пробует, пойдут ли они в дело?

 
Вот и я, наверное, – такой вот ржавый гвоздик... Да и многие мои собратья, кто пришел в Церковь на волне церковного подъема начала 1990-х. Мы поколение – церковные строители. Наша задача – восстановить храмы, открыть семинарии, научить то новое поколение верующих мальчиков и девочек, которое придет, если Бог даст, – нам на смену...

Мы не можем быть святыми, наш потолок – искренность в отношениях с Богом.
Наш прихожанин – чаще всего человек страдающий.
И, получается: мы не можем помочь ему своими молитвами, – силенок маловато.
Самое большое, что мы можем, – это только разделить с ним его боль.

 

Мы полагаем начало нового состояния Церкви, вышедшей из гонений, и привыкающей жить в период "вседозволенности" и творческого созидания. Те, для кого мы работаем, должны придти на подготавливаемую нами почву, и прорасти на ней Святостью. Потому я с таким интересом, причащая младенцев, всматриваюсь в их лица:

Что ты выберешь, малыш, Крест или хлеб?

 
Выбери Крест, дружок! И мы поможем тебе взрастить в себе Веру.
А потом твою детскую Веру и чистое сердечко помножим на нашу искренность.
И тогда, наверно, наше служение в Церкви будет оправдано...

Иерей Александр Дьяченко

 

Рассказ «Проверки на дорогах» сельского батюшки отца Александра Дьяченко
Читайте также рассказы из книги священника Александра Дьяченко «Плачущий ангел» и другие рассказы батюшки
Прототип рассказа: жж священника Александра Дьяченко
08.02.2009 - alex-the-priest.livejournal.com/7979.html

 

Комментарии


Задайте ВОПРОС или выскажите своё скромное мнение:


Можете оставить здесь свои координаты, чтобы при необходимости мы могли бы с Вами связаться (они НЕ ПУБЛИКУЮТСЯ и это НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО):

E-mail:
  Ваш адрес в сети:
Прошу ОПОВЕЩАТЬ меня на указанный выше e-mail - ТОЛЬКО при ответах в ветке ЭТОГО коммента

 

«За себя, и за того парня»

 

Убиенные в Чечне солдаты... Каждый из них – это высота подвига самоотвержения. и пройти мимо них невозможно. я дружу с настоящими воинами, и вижу какие это чистые души...
 
Герои Ваших рассказов живут по рыцарскому девизу: "Делай, что должно, и будь, что будет!"
о.Александр: Нас так в своё время учили отцы и их друзья фронтовики, а сейчас продолжают учить те, с кем свела судьба...

 

Я люблю мой Гродно, город, который считаю своей малой родиной, и куда я переехал вместе с родителями ещё восьмилетним мальчиком. Здесь прошло моё детство, моя юность. Не всё вышло так, как бы хотелось, и как я тогда планировал. Не получилось стать офицером: в последний момент, наперекор всей логике событий, я взял тайм аут и поступил на время в сельхоз.

Неожиданно для себя я так увлёкся прикладной биологией, что и перестал помышлять о карьере военного. Учёба в институте, новые взрослые товарищи – всё это было совсем по-другому, чем в школе. Мы работали в студенческих стройотрядах, занимались в научных кружках и ставили опыты на животных, ездили в Минск на профильные олимпиады. Всё это было здорово. Каждое утро я спешил на автобус, ехал на лекции. Потом, вместе с другими студентами в перерывах между занятиями мы мчались из одного учебного корпуса в другой. И везде успевали, даже про буфет не забывали. Мы были молоды, и нам было весело.

Так незаметно пролетели пять лет, а потом мы готовились к защите дипломов. И снова сновали по библиотекам, просиживали часами в читалках. И вот, наконец, защита. Почему-то я защищался 8 марта, в праздничный нерабочий день. А после защиты, уставший и немного грустный, шёл не спеша привычным маршрутом по дороге, где мне был знаком каждый камешек. И в этот момент я подумал: - Всё, Саша, твоя беззаботная юность закончилась, и ты вступаешь во взрослую жизнь. Через месяц – полтора тебя призовут в армию, и ты уже не скоро вновь увидишь эти здания, пройдёшь этими улицами и почувствуешь под ногами привычную неровность камней этой старой булыжной мостовой.

Через две недели нам вручали дипломы, а ещё дней через десять мне доставили повестку в военкомат. До призыва оставалось ещё больше месяца. Мне не хотелось сидеть дома без дела, и тогда я решил поехать по месту своего распределения, пожить в колхозе хотя бы пару недель.

В деревню я отправился 1 апреля, в день смеха и день рождения моей мамы. Деревня - как деревня, колхоз, правда, не миллионер, но так всё чистенько, дома деревянные, и аккуратно покрашенные. Вот только людей почему-то нигде не было видно. Подхожу к центру, смотрю, а на площади, возле колхозной управы, толпа народу. И стоят они молча, никто не улыбается. Вокруг тишина, даже привычного шума моторов не слыхать.

Стал подходить к людям, и они почему-то расступились. Прямо передо мной на возвышении стоял большой закрытый гроб, а слева и справа от него - солдатики в парадной форме одежды с автоматами в руках. В то время я даже и перекреститься-то не умел, понимал, что нужно как-то отреагировать, но не знал как. И потом, всё это случилось так неожиданно, что я невольно отпрянул назад. Тогда я ещё боялся мёртвых.

Уже после похорон, председатель колхоза рассказал мне, о том, что как раз в этот самый день моего к ним приезда, вернулся домой из Афгана и их деревенский паренёк, только, правда, в цинковом гробу. Аккурат 8 марта он получил пулю в живот… После ранения он, ещё с неделю промучившись в госпитале, умер. В своё время колхоз посылал его учиться к нам в институт, но знаний поступить у пацана не хватило. Решил, что потом, после армии, через рабфак поступит. Отучится и вернётся в родную деревню.

Две недели я гулял по окружающим деревню полям и лесам, смотрел, как живут люди, а потом предъявил председателю повестку.
– Так тебе в армию? Ну что же, иди, служи, будет желание, приезжай к нам. А пока – удачи тебе, солдат.

 
Помню, как возвращался домой. Автобус запаздывал, ждать пришлось долго. Потом трясся в хвосте старенького пыльного «Икаруса», людей было мало. Сзади меня сидели двое призывников и пили самогон, закусывая домашней «пальцем пиханой» колбасой. А у меня нечего было поесть. Я как увидел ту колбасу, так у меня всё внутри заныло от голода. А ребята это, словно, поняли и протянули мне полстакана свекольного самогона и целый круг колбасы с хлебом. Я с отвращением выпил этот вонючую «цукровку». Ну не обижать же ребят, правда? Зато потом колбасы поел.

Сперва ехал и думал об этих ребятах, что тоже вместе со мной скоро наденут солдатскую форму, а потом, почему-то, вспомнил того парня, которого хоронила деревня в день моего к ним приезда. Стал вспоминать рассказанное председателем и сопоставлять даты его ранения и смерти. И у меня выходило, что он был ранен в день моей защиты, потом, всю неделю, пока мы с друзьями праздновали окончание учёбы, он умирал в госпитале, теряя сознание от боли.

А ведь он пытался поступить к нам в институт, мечтал стать агрономом или зоотехником и работать у себя деревне. Не поступил и ушёл воевать. Но ведь это я должен был стать военным, я должен был идти воевать, а не он. Но если я не пошёл, то пошёл этот деревенский мальчик, кто-то, ведь, все равно должен был идти. А что, если это мы с ним поменялись судьбами, и он, получил предназначенную мне пулю? А я даже имени его не знаю. Нет-нет, убеждал я себя, – такого не может быть. Это в тебе самогон говорит.

В день отправки прибываю в военкомат. Прапорщик, недовольный моим внешним видом, велит постричься наголо. Связался с отцом:
– Пап, ты бы позвонил военкому, а то меня тут наголо хотят оболванить.
На что отец мне спокойно отвечает:
– Будь как все, сынок, стригись, это не больно.

 
Прошло три года после окончания мною института. Я уже отслужил срочную, получил офицерское звание. Неожиданно мне в полудобровольном порядке предложили, в силу создавшихся тогда обстоятельств, послужить в армии ещё два года, но уже офицером. Я тогда решил, что это моя судьба, и не противился. Когда писал рапорт, то рука, словно, сама собой приписала в самом конце просьбу направить меня в ограниченный военный контингент в ДРА, или, просто, в Афган. Но меня оставили служить недалеко от дома.

Прошло несколько месяцев, звонит мне из Москвы мой начальник и задаёт вопрос:
– Как ты смотришь, если мы предложим тебе поехать в Афганистан на два года?
– Вот она, судьба, – подумалось мне, – никуда от неё не уйдёшь.
– Да, конечно, – отвечаю, – я согласен.
Стал готовить документы, собирался было сделать необходимые прививки, но недели через две – отбой:
– Ты же у нас двухгодичник, а туда нужен кадровый офицер.
– Товарищ полковник, ничего страшного, я готов и переслужить.
– Спасибо, Саша, но, увы, – отбой.
Значит, всё-таки, не судьба...

При подготовке кандидатов в такого рода командировки, наше начальство всегда имело ввиду несколько кандидатур. Моим дублёром был лейтенант, который служил тогда в Звёздном городке. Как мне потом рассказывали, после того, как ему объявили о предстоящей поездке, он, то ли от радости, то ли с горя, напился и устроил дебош. Когда на его усмирение был прислан военный патруль из трёх человек, то мой дублёр вступил с ними в неравный бой.

На следующий день дебошир предстал перед тогдашним начальником отряда космонавтов и одновременно командиром тамошнего гарнизона, генералом Джанибековым. В результате состоявшегося между ними разговора лейтенант вместо Афгана отчалил куда-то в Забайкалье.

 
После тех событий прошло всего несколько лет, но уже успела смениться целая эпоха, и я, неисправимый тугодум, не вписавшись в новейшее время, вновь взял тайм аут и пошёл работать на железку. Первая Чеченская кампания застала меня именно там. Вспоминаю эти бесконечные воинские эшелоны, идущие через наш узел. Весёлые улыбающиеся офицеры, задающие чаще всего один и тот же вопрос:
– Слышь, мужик, где у вас тут можно купить?

Я с интересом заглядывал в окна пассажирских вагонов, в которых размещался рядовой состав, парни приветственно махали мне руками и тоже улыбались. В вагоны вход свободный, никакого охранения. Словно, ребята не на войну, – на пикник едут.

После заключения мира те же самые составы возвращались домой. Белым днём мимо нашей будки обогрева тепловоз тащит поезд с бойцами. Пассажирские вагоны расписаны зубной пастой огромными надписями, с многочисленными восклицательными знаками: «Мы вернулись»! В тамбурах каждого вагона в бронежилете с каской и автоматом наизготовку стоят солдаты. В окнах ни одной улыбки, никаких приветствий. Они просто смотрят на нас, и всё.

Мне нужно работать, подхожу к вагонам. Солдат угрожающе наводит на меня автомат. Спрашиваю:
– Ты чего, браток? Здесь тебе уже не Чечня, до Москвы осталось меньше ста километров.
Он словно не слышит и упирается дулом мне в грудь. Я отхожу и жду офицера. Только после его команды мне удалось подойти к вагонам.

 
Тогда, в памятном для всех январском 1995 года штурме Грозного погиб Игорь Сорокин, наш земляк, сын военкома. Я потом, уже став священником, был у них дома, на могиле служил. В комнате Игоря, на стене, возле его фотографии, висит орден «Мужества». Мать рассказывала, что гроб по её настоянию открыли. Она сама омыла тело сына и трогала на его груди раны от автоматной очереди.

Какое испытание в жизни человека. Ведь отец Игоря военком, мог сына от армии так запрятать, что и с собаками бы не нашли. Вот только, как бы он тогда посылал на войну чужих детей, какое бы имел на это моральное право? И, всё-таки, кровиночку-то свою не уберёг, а мог бы. Как, наверное, ему бывает больно только от одной этой мысли. Вот ведь как по жизни получается, чтобы самому оставаться человеком, порой приходится жертвовать самым дорогим.

 
А потом привезли Женьку, его многие здесь знали. Он погиб в том же Грозном, в тот же год. На его глазах снайпер подранил солдата и тот лежал на простреливаемом пятачке, истекая кровью. Женька мучился, что не в силах помочь сослуживцу. И не то, чтобы раненый был ему другом, просто, по-другому не мог. Наконец, в какой-то момент, он всё-таки не выдержал и пополз к раненому. На что в таких обстоятельствах рассчитывает человек? Может он надеялся на какое-то внутреннее благородство противника?

Женька уже было дополз до него, и даже стал тащить раненого к нашим позициям, но снайпер и подранил бойца, чтобы на него, словно на подсадную утку, выманивать из укрытия других. Когда Женька упал, то своим телом закрыл товарища, и того под прикрытием темноты удалось спасти.

Мать Женьки, а это был её единственный сын, пришла в те дни в наш храм. Маленькая, нескладная, дрожащим от волнения голосом она разговаривала с отцом Нифонтом. Оказалось, что парень не был крещён. До армии, как-то и не думал на эту тему, а когда получил вызов в военкомат, решил-таки, креститься, но сроки призыва внезапно переиграли и Женька спешно ушёл, так ничего и не успев.

Помню, как батюшка ей ответил:
– Как же мы молиться о нём будем, мать, ведь он же у тебя не крещён?
Батюшка что-то ещё говорил, но я запомнил вот эти слова:
– Он погиб у тебя, как герой, но ты в своё время не научила его верить, не привела ему креститься. Так бы сейчас его душа пошла бы на Небо, но ты своим нерадением погубила его.
Я видел, как ещё больше почернела и без того, убитая горем женщина. Она согнулась, и стала, как бы, ещё меньше ростом.

С того дня прошло почти семь лет, к этому времени я уже сам стал священником. И никак не мог забыть того разговора. Приходилось служить и на могилках погибших ребят. Мы молились в память обо всех воинах. Только Женькину оградку всегда обходили стороной. Конечно, отец Нифонт формально был абсолютно прав. И в тоже время, чувствовал я во всём этом какую-то большую и горькую неправду. Я тогда рассуждал, ведь хотел же Женька принять крещение, только не успел. Он ушёл воевать с людьми, которые идя с ним в бою, кричали: «Аллах Акбар»! Он воевал с ваххабитами, страшным злом, которое не щадит ни христиан, ни традиционных мусульман, с которыми мы, уже так много лет живём на одной земле. А раз так, то и погиб он, защищая нас от тех, кто срывал кресты с христиан, убивал священников, издевался над нашими детьми. Значит его подвиг, когда положил он душу свою за други своя, можно считать мученичеством и крещением кровью.

Однажды, находясь в кабинете владыки, я выбрал подходящий момент, и, доложив ему свои соображения, попросил его благословения отпеть Женю, как крещёного кровью. Владыка меня внимательно выслушал, подумал и согласился с моими доводами:
– Ты можешь его отпеть, благословил он меня.

С какой радостью я спешил сообщить Женькиной матери, что мы наконец-то исполним то, о чём она просила тогда отца Нифонта. Теперь мы можем молиться и на его могилке и поминать его в алтаре. Но мы опоздали. За эти годы несчастная женщина тяжело заболела. Горе и постоянное чувство вины перед сыном раздавили её, и к тому времени она уже превратилась в глубокого инвалида. Ей уже было всё равно. Но нам было не всё равно, и мы довели это дело до конца.

Я уверен, что мы, идущие через жизнь, рано или поздно обязательно встаём перед «огненным испытанием». У каждого своя судьба и своя мера.
  • Кто-то, проходя через него, крестится собственной кровью, и подобно Женьке, в самом начале своего пути становится светлым ангелом.
  • Кто-то «крестится» кровью самого дорогого ему человека, как тот военный комиссар, не сподличавший, и пославший вместе с другими собственного сына туда, куда бы сам, сотню раз, предпочёл бы пойти вместо него.

Но это удел сильных.
 
Нам, всем остальным, сложно принять, что если в твоей жизни сегодня всё спокойно, то, возможно, это потому, что кто-то вместо тебя взял на себя предназначаемые тебе боль и страх. Тебя прикрыли, а ты ничего и не заметил, или сделал вид, что не заметил. И теперь, наш удел жить за себя и за них. И не просто жить, но и строить храм своей души. А что и как построим, в конце пути испытает Господь.

 
Года три тому назад заехал ко мне посоветоваться один бывший морской офицер, капитан 1 ранга. Сам он москвич, а участок земли купил в деревне недалеко от нас. Вот её жители и обратились к нему, наверное, как самому дееспособному, помочь построить часовню.

Олег, так звали офицера, в растерянности:
– Мне же надо свой дом достроить, батюшка, – жалуется он хриплым прокуренным голосом.
А народ, просит, – давай часовню! Не знаю, что и делать? Предлагаю ему помочь:
– Ты собирай деньги, что соберёшь, а я подскажу тебе хороших людей, которые выручат стройматериалами. А как построишь, так и за свой дом примешься, Бог поможет, не сомневайся.

Так вот общими усилиями и строили. Часто приезжал он к нам со своими друзьями. Олег, бывший подводник, как-то сказал мне, что во время одного из походов, побывал в такой аварии, что до сих пор удивляется, как жив остался. И почему именно он остался?

– Вот только сейчас понимание пришло. Честно сказать, батюшка, мне всегда хотелось, в жизни что-то стоящее после себя людям оставить, в память о нас, нашем поколении, о моих ребятах подводниках. Спасибо деревенским, если бы не они, разве бы я решился часовню строить.

Дело спорилось, и года через два аккуратненькая, словно игрушечка, часовенка в честь святых первоверховных апостолов Петра и Павла была освящена. А на сороковой день по её освящению Олег умер. Внезапно остановилось сердце. Мне рано утром звонит его сын и просит помолиться: – Олег, мой отец, умер. А я со сна всё никак понять не мог, что это он говорит о моём добром друге. Ведь его отец был таким крепким и сильным, что мне казалось, будто он вечен.

Я не знаю, как жил этот человек, но ушёл он красиво, успев построить храм в честь и память своих боевых друзей. Может, именно для этого Господь его и хранил? Построил и поднялся, встав вместе с ними в единый строй, крещёных кровью.

 
PS   Как звали мать Жени я не помню. Тот священник, которого я называю в рассказе "отец Нифонт", на самом деле очень добрый человек и чтобы помочь другим готов хоть в "лепёшку расшибиться". Но это батюшка устоявшихся взглядов, старшего поколения. Вы не думайте, что ему не было жалко той женщины, просто он действует в границах церковных правил. И мне пришлось просить благословения у правящего епископа на отпевание (и если бы он не разрешил, я бы никогда не дерзнул этого делать)...

 
PPS   Sep. 16th, 2011
Правмир неожиданно поместил один мой старенький рассказик "За себя и за того парня". Перечитал, вспомнил, людей обстоятельства, моряка того, капитана 1 ранга. Его на самом деле, Вячеславом звали.

Иерей Александр Дьяченко

Posted on Oct. 25th, 2009 - alex-the-priest.livejournal.com/24359.html

Пишите, батюшка, от Ваших рассказов как короста с души спадает и сердце смягчается

Спаси и сохрани Вас Господи!!! Начала читать ваши рассказы с газеты "Моя Семья", теперь вот здесь читаю, спасибо Вам))))))

Батюшка- здОрово пишите, прямо в сердце. спасибо

Читаю и начитаться не могу. А начинала читать ваши рассказы тоже в "Моей семье".

Отец Александр, я с интересом читаю Ваши рассказы, задумываюсь над ними, иногда что-то вспоминаю из своей жизни. А вот к рассказу "Проверки на дорогах" я могла бы добавить рассказ из жизни нашего города.
Я русская, но живу в Сербии. Лет десять тому назад я начала ходить в церковь. Почти никого из прихожан нашего храма я тогда ещё не знала, но обращала внимание на людей выделяющихся чем-то внешне или поведением. Так один раз моё внимание привлёк высокий, сильный красивый парень, который оставил пышный букет белых хризантем перед иконой Святой Параскевы (по-сербски Св.Петки). Это красиво, когда мужчина около иконы оставляет букет цветов!
А дней через десять произошло событие, которое потрясло многих...
В Белграде встречались бывшие солдаты одного отряда, выжившие и вышедшие из окружения в боях на Косово. Среди немногих выживших был и Драган, тот на кого я обратила внимание в церкви.
Они в годовщину выхода из окружения встречались, вспоминали своих погибших друзей и события того времени. В тот год эту их встречу снимало и телевидение.
Возвращаясь после встречи на своей машине домой, он увидел на противоположной стороне дороги, загоревшуюся машину, а внутри её женщину с ребёнком, пытающуюся открыть дверь ... Драган выскочил из машины, чтобы помочь им... Но он не заметил обгоняющего его грузовика, который сшиб его насмерть... Вечером по телевидению показывали встречу солдат, выживших и вышедших из окружения в боях на Косово.
Драган был единственным сыном у своих родителей. Мать его, верующая женщина, воспитала замечательного, верующего сына.